ГЛАВА 3

ТЕОРИЯ ГОДВИНА

3.1. Общий взгляд

1. Вильям Годвин родился в Уисбиче (Кембрииджшайр) в 1756 году. С 1773 года изучал богословие в Окстоне. В 1778 го­ду становится проповедником в Уэйре (Герфордшайр), а в 1780 го­ду — в Стомаркете (Суффольк). В 1782 году он оставил это место и поселился в Лондоне, где и занимался писательским трудом. Там он и умер в 1836 году.

Годвин написал много работ по философии, общественной экономии, истории, а также немало рассказов, трагедий и книг для юношества.

2. Учение Годвина о праве, государстве и собственности изложено главным образом в его труде: «An enqiury con cerning political justice and its influence on general virtue and happiness» («Исследование о справедливости в политике и об ее влиянии на всеобщую добродетель и счастье», 2 тома, 1793).

«Печатание этого сочинения, — говорит Годвин, — было начато задолго до его окончания». За время работы взгляды автора углубились и определились, отсюда — некоторые про­тиворечия. Начиная книгу, он думал, что всякое правитель­ство неизбежно мешает нашему совершенствованию, но чем Далее он углублялся, тем яснее понимал все значение этого положения и отчетливее представлял себе то, что должно быть сделано*.

* Годвин. Исследование о справедливости в политике и о ее влиянии на всеобщую добродетель и счастье. С. 9—10. (Далее все страницы этого произведения будут указаны в скобках в тексте данной главы.)

В нашей книге учение Годвина изложено исключительно по второй, более зрелой, части его сочинения.

3. Свое учение о праве, государстве и собственности Годвин «анархизмом» не называет. Тем не менее это слово отнюдь не пугает его. «Анархизм — ужасное зло, деспотизм же — еще худ­шее. Анархизм погубил сотни, деспотизм же принес в жертву целые миллионы народа и этим только увековечил невежество, порок и нищету. Анархизм есть зло преходящее, деспотизм же — почти бессмертен. Разумеется, это — ужасное испытание для народа: дать волю своим страстям, пока сознание последствий не придаст новых сил рассудку; но это испытание тем более дей­ствительно, чем более оно ужасно» (с. 548—549).

3.2. Основание

По Годвину, высший закон для человека есть всеобщее благо.

Что же такое всеобщее благо? «Его сущность зависит от сущ­ности нашей души» (с. 30). «Оно — неизменно, и оно останется таковым все время, пока люди будут людьми» (с. 150). «Ему способствует все, что расширяет наше знание, пробуждает в нас добродетель, наполняет нас благородным чувством независи­мости и что устраняет с нашего пути все, что может помешать нашей деятельности» (с. 90).

Всеобщее благо есть для нас высший закон.

«Долг есть не что иное, как наилучший способ, которым одно существо может служить другим на всеобщее благо» (с. 101).

«Справедливость включает в себя все нравственные обязан­ности» (с. 150, 80). «Если она, вообще, имеет какой либо смысл, то он заключается в следующем: справедливо, по возможнос­ти, больше способствовать всеобщему благу» (с. 81). «Доб­родетель есть стремление увеличить благо всех разумных су­ществ, и чем стремление это сильнее, тем добродетель — больше» (с. 254).

«В совершенном виде это чувство приводит к тому, что доб­ро, оказанное нам кем-либо, делает нас столь же счастливы­ми, как и добро, совершенное нами самими» (с. 360—361).

«Истинный мудрец стремится лишь ко всеобщему благу» (с. 361). «Его не толкают ни эгоизм, ни честолюбие, ни иска­ние почестей, ни жажда славы. Он не знает ревности. Если что и тревожит его душу, то это — сознание того, чего он уже до­стиг по сравнению с тем, чего ему еще надо достигнуть, а не с тем, чего достигли другие. Он чувствует себя обязанным ра­ботать на благо всем, но благо есть цель безусловная, и если кто-либо другой совершит его, то мудрец от этого не разоча­руется. На каждого он смотрит, как на сотрудника, а не как на соперника» (с. 361).

3.3. Право

I. Имея в виду всеобщее благо, Годвин отвергает право не только по исключительным соображениям места и времени, но самым безусловным образом.

«Право есть учреждение с самыми вредными последствия­ми» (с. 771). «Стоит только начать законодательствовать, и не будет этому конца. Поступки людей все отличаются между со­бой, равно как и степень их вредности и полезности. Возникают новые случаи, — и закон оказывается уже недостаточным, так что приходится снова измышлять законы. Книга, куда право впи­сывает свои предписания, все растет, и мир скоро окажется слиш­ком малым для всех будущих сводов» (с. 766—767).

«Неясность законов — естественное следствие их несмет­ного количества. Они установлены с той целью, чтобы каждый знал, как ему поступать в известном случае, и несмотря на это, лучшие юристы спорят между собой об исходе процесса» (с. 768). «Прибавьте к этому пророческий характер права. Его задача — описать, как люди будут поступать в будущем, и даже заранее решать, каково будет их поведение» (с. 769).

«Право мы называем часто мудростью наших предков, но это — одна из самых любопытных иллюзий. Право было, боль­шей частью, следствием их страстей, их робости, их ревности и умственной ограниченности, их честолюбия. Разве нам не при­ходится беспрестанно изменять, перерабатывать эту якобы муд­рость наших предков? Улучшать ее ввиду ее невежества и осуж­дать ее за нетерпимость?» (с. 773). «Люди вовсе не подвержены законодательству, каким его, обыкновенно, себе представляют. Разум — единственный наш законодатель, его веления — неиз­менны и всюду одинаковы» (с. 166). «Единственно, что могут люди сделать, это — толковать и объяснять право; нет на земле такой власти, которая смела бы провозглашать законом то, что нарушает вечную справедливость» (с. 381).

«Совершенно верно, что мы все — несовершенны, темны, рабы приличий» (с. 774). «Но каковы бы ни были неудобства, проистекающие из человеческих страстей, установление незыб­лемых законов не может их в действительности устранить» (с. 775). В самом деле, «пока человек запутан в сети послушания и при­вык на каждом шагу сообразоваться с чем-либо посторонним, его душа и разум будут неминуемо спать. Что сделать для того, чтобы он встал во всей своей мощи? Надо воспитать в нем са­мосознание, чтобы он не принимал смиренно никакой власти, понимал значение своих убеждений и отдавал себе отчет в сво­их действиях» (с. 776).

II. Всеобщее благо требует, чтобы не право, а человечес­кая личность была законом для человечества.

«Если каждый шиллинг нашего состояния, каждый час на­шего времени, каждая способность нашей души идут по пути, указанному вечными велениями справедливости, т. е. общего блага, никакое другое предписание не может своротить нас с этого пути» (с. 181).

«Безусловное царство Разума — вот начало, призванное за­менить право» (с. 773).

«Нам могут возразить, что человеческая мудрость — огра­ниченна. Но ведь немало есть людей, умственная сила которых так же развита, как и право. Если же есть люди, мудрость кото­рых равносильна мудрости закона, то трудно доказать, что исти­ны, выработанные ими, менее ценны лишь потому, что основа­ны на рассуждениях» (с. 773—774).

«Очевидно, что судебные решения, принятые сейчас после отмены права, были бы почти тождественны с прежними. Они по­коились бы на предрассудках и рутине. Но сама рутина мало-по­малу ослабеет, потеряв точку опоры. Те, кому придется решать какой-либо вопрос, мало-помалу привыкнут к мысли, что дело зависит всецело лишь от их свободного разумения, и они неиз­бежно станут применять ныне еще не затронутые положения. Их понимание увеличится вместе с усугубленным сознанием важно­сти их задачи и самой полной свободой расследования. Посте­пенно выработается счастливый порядок вещей, который повле­чет за собой неисчислимые последствия; слепая вера падет, и ее место займет ясное царство Справедливости» (с. 778).

3.4. Государство

I. Отвергая, право, Годвин должен отвергать и государ­ство; действительно, он видит в последнем одно из самых противных всеобщему благу юридических учреждений.

Государство зиждется либо на силе, либо на почве божествен­ного права, либо на взаимном договоре (с. 778). Но «первое пред­положение, очевидно, означает полное отречение от всякой веч­ной и безусловной справедливости, ибо оно объявляет законным всякое правительство, имеющее силу навязывать свои предписа­ния. Оно подрывает все общественные знания и предлагает лю­дям спокойно подчиниться злу, не утруждая себя заботами об улуч­шениях. Второе предположение — двусмысленно: оно либо означает то же, что и первое, с той лишь разницей, что указывает на Бога как на источник всякой существующей власти; либо со­всем не имеет цены до тех пор, пока какой-либо признак не позво­лит нам различить правительства, признанные Богом, от тех, кото­рые Им не признаны» (с. 141). Наконец, «третье предположение означает, что лицо может вручить кому-либо руководство своею совестью и критику своих обязанностей» (с. 148). «Но мы не можем отречься от нашей нравственной самобытности, она — есть свойство неотъемлемое и непродажное, следовательно, ни одно правительство не может ссылаться на первоначальный до­говор как на источник своей власти» (с. 149).

Всякое правительство является до известной степени тем, что греки называли тиранией. Единственная разница — та, что в дес­потических странах власть подавляет человеческий дух однооб­разно, тогда как в республиках дух остается более подвижным и власть легче приспосабливается к течениям общественного мне­ния (с. 572). «Существование правительственных учреждений всегда, до известной степени, приводит к тому, что подвижность нашего ума и его развитие ограничиваются» (с. 185). «Никогда не забудем, что всякое правительство есть зло, что оно равносильно отречению нашему от собственного суждения и совести» (с. 380).

II. Всеобщее благо требует, чтобы государство было за­менено совместной и дружной жизнью людей, жизнью, ос­нованной исключительно на велениях всечеловеческого блага.

1. Итак, после уничтожения государства люди будут жить вместе, общественно. «Надо хорошенько различать государство от общества. Люди соединяются сперва для взаимной помощи» (с. 79), и только позднее появляется принуждение в общинах вследствие заблуждений и злобности некоторых членов. «Об­щество и государство различаются между собой не только ха­рактером, но и происхождением. Общество зародилось от на­ших потребностей, государство — от наших страстей. Общество есть благо, государство, в лучшем случае, — только необходи­мое зло» (с. 79).

Но кто же сдержит людей в «общежитии без правительствен­ной власти» (с. 788)? Во всяком случае никакого обещания (с. 163). «Никакое обещание не может меня связать; из двух вещей одно: либо то, что я обещал, хорошо, тогда я должен это совершить и без обещания; либо оно — дурно, тогда и обещание не может меня заставить» (с. 151). «Одна совершенная ошибка не может меня заставить совершить вторую» (с. 156). «Положим, я обе­щал известную сумму денег на хорошее и почтенное дело. Прежде чем я успел выполнить свое обещание, мне представляется дело более благородное, более значительное, требующее моей поддержки. Какое предпочесть? То, которое этого заслуживает. Мое обещание здесь не при чем. Я должен руководиться лишь ценностью вещей, а не внешней и чуждой точкой зрения. Цен­ность же вещей не потерпела от принятого мной обязательства» (с. 151).

В будущем «общее участие в общинном имуществе» (с. 162), должно будет удержать людей в общественных союзах. Это в высшей степени соответствует всеобщему благу. «То будет шаг вперед, когда какой-либо народ осмелится приняться за свою за­дачу совместного управления народным имуществом, и этот шаг необходимо улучшит характеры людей. То обстоятельство, что люди уже соединяются для выяснения истины, есть прекрасный признак их добродетели. И обязательство, принимаемое отдель­ной личностью, какого бы она о себе высокого мнения ни была, — подчиниться голосу общины, — подтверждает, по крайней мере внешним образом, то великое начало, что каждый должен жерт­вовать своими выгодами общественному благу» (с. 164—165).

2. Эти общества должны быть небольшими и иметь по воз­можности меньше сношений между собой.

Повсюду необходима независимость для этих небольших территорий (с. 561). «Пока община следует законам разума, она не может испытывать ни малейшего желания увеличить свою территорию» (с. 566). «Все бедствия, присущие государству, ста­новятся более тяжелыми, если оно обширно, и более сносными по мере того, как его территория суживается. Властолюбие в первом случае — ужаснее чумы, во втором — не находит себе поля деятельности. Народные беспорядки могут иметь самые опасные последствия, если им дать волю, подобно волнам на обширном водном пространстве; если же, наоборот, они совер­шаются в узких границах, то становятся безопасными, как вол­ны маленького озера. Умеренность и справедливость встреча­ются только в ограниченных общежитиях» (с. 562). «Желание увеличить нашу территорию, покорить соседние государства или сдерживать их в желаемых пределах, желание самим возвыситься хитростью либо насилием, все это — есть лишь следствие пред­рассудков и заблуждений. Могущество не есть счастье. Безо­пасность и мир — дороже, чем имя, заставляющее дрожать дру­гие народности; все люди — братья. Если мы сходимся под какой бы то ни было широтой, то этого требует, значит, наше внутреннее спокойствие или дерзость общего противника. Но соперниче­ство народов — плод нашего воображения» (с. 559).

Эти небольшие свободные территории должны иметь воз­можно менее сношений друг с другом. «Сношения между лич­ностями никогда не бывают ни слишком частыми, ни слишком свободными; что же касается до обществ, то невыгодно, что­бы они имели много общих дел, разве только это не будет выз­вано необходимостью вследствие заблуждений или насилия. В связи с этим вдруг исчезает главная цель дипломатии, столь та­инственной и запутанной, до сих пор занимавшей все наши пра­вительства. Станут излишними сухопутные и морские офицеры, посланники, консулы, все затеи, придуманные для того, чтоб все­гда угрожать другим народам, чтобы узнавать их тайны; самые союзы держав и контр-союзы не служат более ни чему (с. 651).

3. Но как выполнять в будущих обществах задачи, выпадаю­щие теперь на долю государства? «Из этих задач есть только две, имеющие какое-нибудь основание: это, во-первых, возме­щение ущерба, нанесенного в общине ее отдельным членам» (с. 564); «затем, полюбовное разрешение споров, возникающих между различными территориями» (с. 566), и «наконец, оборона общими силами от нападений извне» (с. 564). «Изо всех этих задач только первая никогда, может быть, не перестанет выпа­дать на нашу долю. Суд присяжных поможет в этом случае, раз­бирая обиды, причиненные здоровью или имуществу одного из членов общества» (с. 564—565). «Этот суд не сообразовался бы ни с какими законами, а единственно с разумом» (с. 780). «Может быть, преступнику будет легко убежать из такой маленькой страны от правосудия и, может быть, сочтут необходимым, чтобы соседние кантоны и округа управлялись одинаковым образом или, по крайней мере, чтобы они соединялись для устра­нения, либо исправления преступника, действия которого могут быть вредными для них так же, как и для нас самих. Но для этого нет надобности в договоре и тем менее в общей верховной власти. Всеобщая справедливость и взаимная выгода соединя­ют людей прочнее какого бы то ни было пергамента, подписан­ного и запечатанного» (с. 565).

Вторая задача может представляться лишь от времени до вре­мени. «Тяжбы между различными общинами были бы верхом бе­зумия, тем не менее, они могли бы произойти; для разрешения их понадобилось бы согласие различных территорий для того, что­бы законы правосудия были хорошо освещены и чтобы в случае нужды его постановления могли бы быть предписаны» (с. 566).

Внешние нападения вызывали бы также подобные соглаше­ния, и дело это обстояло бы точно так, как в вопросе о тяжбах, о которых мы только что говорили (с. 566). Поэтому, «время от времени должны были бы происходить народные собрания, т. е. собрания, на которых решались бы споры между различными общинами и вырабатывались бы возможно лучшие меры для отражения вражеских нападений» (с. 573—574).

«Но прибегать к этому следует, по возможности, реже» (с. 574), ибо на этих собраниях решающей силой было бы число голо­сов; «если бы все шло хорошо, то голосование решалось бы самыми слабыми головами; но часто оно вызывалось бы и неза­конными намерениями» (с. 572).

«Сверх того, члены находятся, обыкновенно, под влиянием совершенно посторонних причин, а не своих свободных размыш­лений» (с. 570).

«Наконец, они принуждены тратить свои силы на пустяки, ибо совершенно не могут убедить себя доводами» (с. 571). Ввиду всего этого народные собрания должны созываться только в исключительных случаях, как, например, для диктатуры в Риме, или же они должны собираться периодически — раз в год, по­жалуй, — с правом продолжить свои заседания до известной границы. Первый вид собраний предпочтительнее (с. 574).

Какого же рода власть будет присвоена этим народным со­браниям и суду присяжных? Человечество так испорчено ны­нешними учреждениями, что на первых порах понадобились бы обязательные постановления и известное принуждение для их осуществления; позднее достаточно будет судам предлагать мировую в случае тяжбы, а народным собраниям только при­звать всех к сотрудничеству на общую пользу (с. 578). «Если суды перестанут судить и будут только предлагать советы, если власть мало-помалу ослабеет и только один «разум» будет на страже правительства, то разве мы не убедимся когда-нибудь, что суды и прочие общественные учреждения сделались излиш­ними? Один мудрец разве не сумеет вас убедить так же хорошо, как и двенадцать? Способность кого-либо научить своего сосе­да разве может быть признана только выборами? Разве тогда понадобилось бы еще исправлять много пороков и бороться с дурной волей? Это будет одной из самых достопамятных ступе­ней в развитии человечества. С какой радостью предвидит про­свещенный человеколюбец то счастливое время, когда исчез­нет государство, эта грубая машина, ставшая единственной и постоянной причиной всех пороков, которая влечет за собой много недостатков, устранимых лишь с ее полным уничтожени­ем» (с. 578—579).

3.5. Собственность

I- Решительным образом отвергая право, Годвин должен сделать то же самое и с собственностью. Действительно, собственность или, как он говорит, «нынешняя система соб­ственности» (с. 794), — т. е. распределение богатств, ныне основанное на праве, — кажется ему одним из тех юридичес­ких учреждений, которые представляют наибольшее препятствие к всеобщему благоденствию. «Мудрость законодателей и парламентов создала самое непригодное и самое нелепое распре­деление собственности, распределение в полном противоречии с человеческой природой и с началами справедливости (с. 803).

Современная система собственности распределяет богатства неравным и самым произвольным образом. «За случайность рож­дения она осыпает одну личность несметными богатствами. Если кто-либо из нищего делается богатым человеком, то, большею частью, он не обязан этой переменой ни своей честности, ни своей полезности. Часто самый деятельный, самый добросове­стный человек лишь с большим трудом может помешать своей семье умереть с голоду» (с. 794).

«И если, случайно, я получаю вознаграждение за свой труд, то мне дают пищи в сто раз больше той, которую я могу съесть, и в сто раз больше нужного мне платья. Где же здесь справед­ливость? Допустим, что я самый великий благодетель челове­чества; разве это причина давать мне вещи, которые мне не нуж­ны, особенно если мой излишек мог бы быть весьма полезен для сотен, для тысяч людей» (с. 795).

Это неравномерное распределение богатств идет безусловно в разрез с общим благосостоянием. Оно мешает умственному развитию. «Накопление собственности ослабляет могущество мысли, гасит искру гениальности, погружает большинство людей в мелкие заботы. У богатого оно отнимает самые лучшие, самые могучие побуждения к деятельности» (с. 806); и весь его изли­шек может «дать ему только блеск и зависть, одно только пе­чальное удовольствие вернуть бедному под видом милостыни то, что разум неоспоримо приписывает этому последнему» (с. 795).

«Неравномерное разделение богатств препятствует и нрав­ственному совершенствованию. У богатого оно порождает чес­толюбие, тщеславие, хвастливость; у бедного жестокость, низость, хитрость и с ними зависть, злость, досаду (с. 810—811). «Богатый является единственным предметом всеобщего почтения и уважения. К чему быть воздержанным, чистым, старательным, к чему обладать самыми высокими умственными способностями и пылать самым горячим человеколюбием, к чему все это, если у тебя — ни полушки за душой? Наживать деньги и потом хвастаться ими — вот всеобщее стремление» (с. 802). «Насилие было бы, конечно, побеждено разумом и просвещением, но накопление богатств укрепило его господство» (с. 809). «Тот факт, что один обладает в изобилии вещами, которых безусловно лишены дру­гие, есть неиссякаемый источник преступлений» (с. 809).

II. Всеобщее благосостояние требует, чтобы собствен­ность была заменена распределением богатств, основанным только на его собственных потребностях.

Если Годвин называет еще «собственностью» часть богатств, переданных каждому соответственно этим потребностям, то он употребляет это лишь в переносном смысле; действительно, в собственном смысле под словом «собственность» может разу­меться лишь та часть богатств, которая закрепляется правом.

Чтобы осуществить всеобщее благосостояние, надо, чтобы каждый обладал средствами к приятному существованию.

1. Каким признаком будем мы руководствоваться при опре­делении того, кому должна принадлежать общеполезная вещь, — мне или кому-нибудь другому? На это есть только один ответ: «справедливостью» (с. 789). «Законы различных стран опреде­ляют собственность на тысячу разных ладов, но только один из них наиболее соответствует разуму» (с. 790).

Справедливость требует прежде всего, чтобы каждому было чем жить. «Мы давным-давно уже знаем, что наши животные по­требности требуют пищи, одежды, жилища. Если слово «справед­ливость» не пустой звук, то ничего не может быть несправедливее того, чтобы один нуждался в этих вещах, в то время как у Другого их избыток. Но справедливость не останавливается на этом: каждый имеет право не только на средства к существова­нию, но также и на источники радостной жизни, разумеется, если общественных средств на это хватает. Несправедливо, чтобы один подрывал работой свое здоровье, даже жизнь, в то время как дру­гой занимается кутежом. Несправедливо, чтобы один совсем не имел досуга для самообразования, в то время как другой ровно ничего не делает для общей пользы» (с. 790—791).

2. Подобное «уравнение собственности» (с. 821) было бы в высшей степени благоприятно для всеобщего блага. При нем «труд сделался бы такой легкой задачей, что походил бы скорее на отдых или упражнение» (с. 281). «Все станут жить простым, здоровым образом; умеренное упражнение телесных сил сохранит всем яс­ность духа; никто не будет изнывать от усталости, у всех будет до­вольно досуга, чтобы развивать врожденную наклонность к чело­веколюбию и совершенствовать свои способности» (с. 806).

«Как быстры и могучи стали бы успехи разума, если бы все имели свободный доступ к полю знания. Разумеется, умствен­ное неравенство до известной степени сохранится. Тем не ме­нее, можно быть уверенным, что умственные силы в эту пору превысят все, что было сделано до сих пор» (с. 807).

Нравственные успехи пойдут наравне с умственными. Поро­ки, неразрывно связанные с современным экономическим стро­ем, неизбежно исчезнут в общественном строе, где все будут жить в довольстве, где все примут равное участие в дарах при­роды. Узкому эгоизму больше не будет места. Никому не при­дется дрожать за свое ничтожное имущество и изнуряться для удовлетворения потребностей; каждый сможет всецело отдать­ся общественной пользе. Взаимная ненависть исчезнет, как и все поводы к ней; человеколюбие займет трон, который приготовит ему разум (с. 810).

3. Но как осуществить это распределение богатств в част­ных, особых случаях?

«Как только будет отменено право, начнут заниматься спра­ведливостью.

Предположим, что судье придется решать дело о наследстве, дело, которое прежнее правосудие разрешило бы, разделив наслед­ство на пять равных частей — по числу законных наследников. Те­перь же судьи примут во внимание как нужды, так и положение каж­дого. Положим, что первый — человек честный, успешно ведущий свои дела, всеми уважаемый, но которому увеличение состояния не послужит ни на пользу, ни на радость. Второй — человек несчаст­ный, придавленный нищетой и сраженный неудачей. Третий — бед­няк, но беззаботный; ему хочется занять место, где он мог бы прине­сти большую пользу; но, чтобы добыть его, ему нужна сумма, равная двум третям наследства. Четвертая — старая дева, от которой нельзя уже ждать потомства. Пятая, наконец, — бедная вдова, обременен­ная многочисленной семьей. Если эта тяжба будет предоставлена сво­бодному решению свободных от предрассудков судей, то они не­пременно спросят себя: где же справедливость в равном дележе, обычно принятом до сих пор?» (с. 779—780).

Нечего и сомневаться в ответе, который они дадут.

3.6. Осуществление

Перемена, которую требует всеобщее благо, должна со­вершиться следующим образом: люди, которые признают эту истину, убедят других в необходимости этой перемены ввиду всеобщего благосостояния; этим самым право, госу­дарство, собственность исчезнут и начнется новая эра.

I. Единственно необходимая вещь — это убедить людей в том, что благосостояние всех требует этой перемены.

1. Все другие пути должны быть отвергнуты. «К силе оружия мы будем всегда относиться с недоверием, ибо обе стороны могут пользоваться ею с одинаковой надеждой на успех. По­этому нам следует гнушаться силы. Выходя на арену, в бой, мы покидаем твердую почву истины и отдаемся на произвол при­хотливой случайности. Фаланга же мысли — неуязвима: она идет вперед медленно, но верно, и ничто не может ее остановить.

Но если мы отбросим доводы и возьмемся за оружие, то наше положение изменится. Кто же в шуме и грохоте гражданс­кой войны сумеет предвидеть успех или гибель своего дела? Будем же хорошо различать просвещение от народного возбуж­дения. Прочь от нас раздражение, ненависть, страсти; нам нуж­ны спокойное размышление, трезвое суждение и откровенный спор» (с. 203).

2. Дело в том, чтобы убедить найвозможно большее число людей.

Только таким путем возможно избежать насилия. «Почему революции Америки и Франции объединили все классы и слои населения, в то время как борьба против Карла I разделила наш народ на две равные части?

Потому что эта борьба происходила в XVII, а революция — в конце XVIII столетия. Потому что ко времени американской и французской революций философия успела уже развить некото­рые из великих истин политической науки и потому что под вли­янием Сиднея и Локка, Монтескье и Руссо ядро глубоких и вдум­чивых мыслителей признало уже то зло, которое таит в себе насилие. Если бы эти революции произошли позднее, то ни еди­ной капли крови гражданина не было бы пролито рукой другого гражданина, ни единого насилия не было бы совершено ни над людьми, ни над вещами» (с. 203—204).

3. Средствами убедить возможно скорее людей в необходи­мости перемены, могут быть лишь — «доказательство и убеж­дение. Лучшее ручательство за хороший исход дела заключает­ся в свободном и уверенном обсуждении его. Истина всегда восторжествует в этой борьбе. Если мы хотим улучшить обще­ственные учреждения человечества, нам надо убеждать людей словом устным и печатным. Нет предела этой пропаганде, и нич­то не должно прерывать ее постоянной работы.

Все средства должны быть употреблены не столько для того, чтобы привлечь внимание людей и подкупить их словом убеж­дения, сколько для разрушения всех преград, мешающих успе­хам мысли, для того, чтобы открыть всем доступ в храм науки и на поле исследования» (с. 202—203).

«Человек, озабоченный возрождением человечества, дол­жен проникнуться двумя началами, а именно он должен считать чрезвычайно важным делом открытие и распространение исти­ны и должен обождать немало лет, прежде чем приступить к осу­ществлению своих взглядов. Несмотря на всю его осторож­ность, возможно, что мятежная толпа опередит спокойный, верный ход разума; тогда он не осудит революции, вспыхнув­шей раньше времени, указанного разумом. Но если он будет бе­зусловно осторожен, то сумеет отвратить не одну преждевре­менную попытку и сохранит надолго народное спокойствие и порядок» (с. 204).

«Это вовсе не означает, как подумают многие, что преобра­зование нашего общества совершится лишь в очень отдален­ном будущем. Природа человеческая так устроена, что великие перемены происходят в ней внезапно и что в ней совершаются великие открытия неожиданно, как бы случайно. Если я воспи­тываю ум юноши либо стараюсь повлиять на ум уже пожилого человека, то долгое время кажется, что труды мои напрасны и успехи маловероятны, но плоды их вдруг проявятся тогда, когда я буду ожидать их менее всего. Царство истины приближается тайком. Семена истины могут дать ростки и тогда, когда, каза­лось, они уже давно погибли» (с. 223). «Истинный человеколю­бец, который твердо служит истине и борется со всеми преградами, воздвигаемыми на ее дороге, с ясным упованием может ожидать наступления уже близкого и прекрасного дня» (с. 225).

II. Когда убеждение в том, что всеобщее благосостояние требует преобразования наших учреждений, проникнет всюду, право, государство, собственность исчезнут сами собой и нач­нется новая эра.

Трудно видеть в столь важном преобразовании один какой-нибудь акт; оно явится скорее следствием всеобщего просвет­ления сознания. Люди поймут свое положение, и цепи спадут подобно призракам. Нам не придется тогда ни обнажать меча, ни даже подыматься. Противники будут слишком слабы для борьбы со всеобщим стремлением человечества (с. 223—224).

Каким образом могло бы совершиться преобразование на­ших учреждений?

1. «Когда во Франции Конвент вступил в действие, то все ду­мали, что он ограничится лишь выработкой проекта конститу­ции, который войдет в силу лишь после того, как будет пред­ставлен на рассмотрение департаментов» (с. 657—658).

Мысль эта внушает нам решение подвергать обсуждению департаментов не только конституционные хартии, но и все без исключения законы. Если же согласие департамента, необходи­мое для обнародования данного закона, не есть дело только одной формальности, то обсуждение этого закона не должно быть никоим образом ограничено. Понятно, нельзя предвидеть, даст ли этот способ окончательные результаты; некоторые де­партаменты будут недовольны той или другой статьей, а когда статья эта будет изменена по их воле, то, может быть, закон ста­нет менее приемлемым для других округов (с. 658—658).

«Итак, мысль о соглашении областей приведет, к счастью, постепенно, к совершенному разрушению государства» (с. 660). В самом деле, «желательно, чтобы важнейшие решения народ­ного представительства были представлены на одобрение окру­гов; и это по той самой причине, по которой желательно, чтобы в близком будущем решения, принятые округами, имели силу лишь для этих округов» (с. 660).

2. «Первым последствием этой системы было бы значительное сокращение самого содержания конституции. Скоро выяснилось бы, что невозможно приобрести свободного одобрения большо­го числа округов для объемистого свода законов; и вся конститу­ция свелась бы к закону о разделении страны на округа с равным чистом жителей, о времени выборов в национальное собрание; впро­чем, можно было бы обойтись и без этого» (с. 660—661).

Другое следствие: скоро признали бы, что посылать на об­суждение округов законы, не имеющие общего значения, — бесполезное дело; и, таким образом, по многим вопросам было бы предоставлено самим округам издавать для себя законы. «Та­ким образом, вчерашнее государство с его однообразным зако­нодательством преобразуется в федерацию маленьких общин, которые в чрезвычайных делах могли бы действовать сообща путем созыва конгресса, вроде совета амфиктионов» (с. 662).

Третьим следствием будет постепенное исчезновение зако­нодательства.

«Многочисленное собрание, составленное из различных частей обширного государства, — единственный законодатель страны, — склонно создавать себе преувеличенное представление о количе­стве нужных законов. Большой город охотно нагромождает поста­новление на постановление под влиянием торгового соревнования, создает разные льготы и преимущества. Жители небольшой общи­ны, живущие довольно просто и естественно, очень скоро поймут, что бесполезно иметь общие законы, а что лучше судить о делах, каждый раз сообразно особенностям данного случая, чем сооб­разно с нормами, установленными заранее и раз и навсегда» (с. 662).

Четвертое последствие этой системы: она облегчит отмену собственности.

«Всякое уравнение званий и положений в высокой степени благоприятствует и уравнению состояний» (с. 888). «Не только низшие классы общества, но и высшие поймут несправедливость теперешнего распределения собственности» (с. 889). «Богатые и сильные отнюдь не отшатнутся от перспективы всемирного счастья, лишь бы оно предстало им в полной ясности и прелес­ти» (с. 883).

«Но даже если бы они упорно думали лишь о своих доходах и наслаждениях, то можно легко им разъяснить, что напрасно про­тивиться истине, опасно вызвать народную ненависть и что, нако­нец, ради собственной выгоды им надо сделать уступки» (с. 884).

ГЛАВА 4

УЧЕНИЕ ПРУДОНА

4.1. Общие замечания

1. Пьер-Жозеф Прудон родился в Безансоне в 1809 году. В этом-то городе он и стал работать в типографии, а потом занимал­ся этим же ремеслом и в других городах Франции. В 1838 году пособие Безансонской академии дало ему возможность поселить­ся в Париже для научных занятий. В 1843 году он вступает в де­ловой мир Лиона, а в 1847 году бросает этот город и окончатель­но переселяется в Париж.

В 1848—1850 годах Прудон издавал там различные журна­лы. В 1848 году он был избран членом национального собрания; в 1849 году основал народный банк. Несколько лет спустя был приговорен к трехлетнему тюремному заключению за наруше­ние законов о печати; наказание это он отбывал в Париже, не пре­рывая своей литературной деятельности.

После освобождения в 1852 году оставался в Париже до 1858 года, когда новый приговор за нарушение законов о печа­ти, осудивший на 3 года тюрьмы, заставил его бежать в Брюс­сель. В 1860 году он был помилован и с тех пор жил в Париже постоянно до самой смерти, последовавшей в 1865 году.

Прудон написал много работ, главным образом по вопросам правоведения, общественной экономии и политики.

2. Из его сочинений, написанных до 1848 года, особую важ­ность имеют книги «Что такое собственность? или Исследова­ние управления об основах права» (1840), «Экономические про­тиворечия, или Философия нищеты» (2 тома, 1846). Из сочинений, написанных с 1848 до 1851 года, следует обратить внимание на «Исповедь революционера» (1849) и «Общую идею революции XIX столетия» (1851). Наконец, после 1851 года мы отметим книги «О справедливости в революции и церкви; новые начала практической философии» (3 тома, 1858) и «О федера­тивном принципе и о необходимости возрождения революцион­ной партии» (1863 год а не 1852, как думают Диль, с. 116, и Ценкер, с. 61).

Учение Прудона о праве, государстве и собственности под­вергалось изменениям лишь в вопросах второстепенных; в об­щем же он ни разу не изменил своим взглядам. Мнение, будто Прудон колебался в основных своих воззрениях, проистекает от неправильного и изменчивого языка его писаний. Мы не можем здесь излагать развитие прудоновского учения и в спор­ных местах будем прибегать к сочинениям, написанным с 1848 по 1851 год, где он развил свое учение с особой ясностью и мощью.

3. Прудон свое учение о праве, государстве и собственности называет анархизмом. «Какой образ правления мы предпоч­тем? — О, можно ли об этом спорить? — ответит мне, пожалуй, кто-нибудь из моих юных читателей; вы, республиканец. — Рес­публиканец, конечно, но это слово слишком неопределенно. Res publica — есть общественное дело; значит, всякий, кто стоит за общественное дело, независимо от существующей формы прав­ления — есть республиканец. Короли — также республикан­цы. — В таком случае вы — демократ? — Нет. — Как? Вы склонны к монархии? — Нет. — К конституции? — Упаси Боже. — Итак, вы — аристократ? — Совсем нет. — Вы желаете смешанной формы правления? — Ни в коем случае. — Кто же вы, наконец? — Я <!--[if !supportFootnotes]-->

---

<!--[endif]--> 

 анархист».

4.2. Основы

Согласно Прудону, высшим законом для нас является спра­ведливость.

Что такое справедливость? «Справедливость есть непосред­ственно чувствуемое и взаимно охраняемое уважение к челове­ческому достоинству, где бы и в ком бы оно ни страдало и не­смотря на опасность, сопряженную с его защитой».

«Я должен уважать и, если могу, заставить уважать моего ближнего, как самого себя: таково веление моей совести. На каком основании я обязан ему этим уважением? За его силу, дарование, богатства? Все это — внешние случайности, кото­рые не заслуживают уважения. Либо за то уважение, которым он меня окружает? Нет, справедливость выше такого побуж­дения. Она не ждет взаимности; она утверждает, она уважает человеческое достоинство, даже во враге; это обстоятельство и делает возможным существование права войны; даже в убий­це, которого мы казним, словно он потерял человеческий об­лик; отсюда уголовное право. Я уважаю в ближнем не дары природы, и не счастье; ни быка его, ни осла его, ни слугу его, как говорится в писании; даже не благо, которое я ожидаю от него в обмен: я уважаю в нем человека».

«Справедливость есть одновременно действительность и идея».

«Справедливость есть глубокое свойство нашей души, ле­жащее в основе всякого общественного существа; но она — не только свойство: она в то же время и идея, отношение, уравне­ние. Как известное свойство — она подвержена развитию; это развитие и составляет сущность человеческого воспитания. Как уравнение — в ней нет ничего изменчивого, произвольного, про­тиворечивого; она — безусловна и незыблема, как всякий за­кон, и, подобно закону, общепонятна».

Справедливость — для нас высший закон. «Справедливость есть нерушимая мера всех человеческих деяний».

«Только она дает возможность определить и упорядочить явления общественной жизни, по своей природе неопределен­ные и противоречивые».

«Справедливость — есть центральная звезда, управляющая обществами, полюс, на котором вращается политический мир, основное начало и правило всех деяний. Все совершается меж­ду людьми во имя права; ничто без ссылки на справедливость. Справедливость отнюдь не создана законом; наоборот, закон всегда лишь есть истолкование и воплощение справедливости».

«Вообразим себе общество, где над справедливостью пре­обладало бы, хотя и в ничтожной степени, какое-либо иное нача­ло, допустим религия; либо где некоторые лица почитаются выше других: я говорю, что так как здесь справедливость, в сущнос­ти, уничтожена, то общество неизбежно погибнет, рано или по­здно».

«Справедливость имеет то свойство, что вера в нее — не­зыблема и что она не может быть отвергнута либо отрицаема догматическим путем. Все народы призывают ее; даже в том случае, когда государственная власть ее нарушает, она стремит­ся опереться на нее; религия только и существует для нее; скеп­тицизм исчезает перед ней; ею только и сильна ирония; преступ­ление и лицемерие преклоняются перед ней. Если свобода — не пустой звук, то она действует лишь в рамках права; и, несмотря на свои возмущения, свобода, в сущности, его не проклинает». «Все, что наша мудрость создала разумного о справедливости, заключено в пресловутом изречении: «Делай ближнему то, что сам себе желаешь; не делай ближнему того, чего сам себе не желаешь»».

4.3. Право

I. Во имя справедливости Прудон отвергает не право, но почти все законодательные нормы, особенно же государ­ственные законы.

Государство «создаст столько законов, сколько будет инте­ресов: и так как интересов бесчисленное множество, то законо­дательство должно работать непрерывно. Законы, указы, пред­писания, циркуляры, заключения градом сыплются на бедный народ. Очень скоро политическая почва покроется бумажным слоем, который геологам придется записать как бумажную фор­мацию в ряду других земных переворотов. Конвент издал в 3 года, месяц и 4 дня одиннадцать тысяч шестьсот законов и дек­ретов; Законодательное и Учредительное собрания создали их не меньше; Империя и последующие правительства работали так же усердно. В настоящее время Свод Законов содержит, говорят, более 50 тысяч законов; если бы народные представители выполняли свой долг как следует, это громадное число вскоре удвоилось бы. Мыслимо ли, чтобы народ и само правительство не терялись в этой путанице?..».

«Законы — для того, кто мыслит независимо, кто отвечает сам за себя, законы — для того, кто хочет и может быть сво­бодным? Я хочу соглашения, но не законов; из них я ни одного не признаю, я возмущаюсь всяким приказанием, которое мни­мо-необходимой власти угодно будет навязать моей свободной воле. Законы! Известно, что они собой представляют и чего сто­ят. Паутина для богатых и сильных, неразрывные цепи для сла­бых и бедных, рыболовные сети — в руках правительства».

«Немного законов, но зато хороших законов!? Это — невозможно. Ведь правительство должно уладить все интересы, разрешать все споры? Интересы же, по самой природе обще­ства, — бесконечны, отношения между людьми — изменчивы и подвижны: как же возможно иметь мало законов? как они будут просты? как даже лучший закон вскоре не станет мерз­ким?».

II. Справедливость признает только одну единственную правовую норму, а именно: взаимный договор выполняется.

«Что понимают под взаимным договором? «Договор», гла­сит гражданское уложение, ст. 1101, «есть условие, по которо­му одно или несколько лиц обязуются по отношение к другому лицу или многим лицам, что-либо сделать либо чего-нибудь не сделать». «Для того, чтобы я был свободным, чтоб надо мной был лишь один закон, — мой собственный, — и чтоб я управлял сам собою, следует перестроить общественное здание на началах взаимного договора». «Идея договора должна быть для нас основной идеей политики».

Норма, по которой договор должен быть исполнен, будет покоиться не только на справедливости, но и на общем стремле­нии людей добиться выполнения заключенного договора, даже силой; ввиду этого норма эта будет не только нравственной за­поведью, но и правовой нормой.

«Среди тебе подобных некоторые лица условились взаимно охранять свою веру и право, т. е. уважать правила, которые им указаны природой вещей как единственно способные обеспе­чить, в самой широкой мере, благосостояние, безопасность, мир. Хочешь ли принять их договор? вступить в их союз? Обещаешь ли уважать честь, свободу и достояние братьев твоих? Обеща­ешь ли никогда не присваивать ни силой, ни обманом, ни лихоим­ством, ни игрой то, что твой ближний создал либо чем он владе­ет? Обещаешь ли никогда не лгать и не обманывать, ни на суде, ни при торговых или иных сношениях? Ты свободен принять его или отвергнуть!

Если ты его отвергнешь, то уйдешь в общество дикарей. Ты отрекся от человеческого рода и стал подозрительным. Ничто тебя не охранит. За малейшее оскорбление первый встречный может на тебя поднять руку: за это он ответит лишь как за не­нужную жестокость в обращении с диким зверем.

Если же, наоборот, ты примешь договор, то войдешь в об­щество свободных людей. Все братья твои взаимно обязуются и обещают тебе верность, дружбу, помощь, услуги, сообщество. В случае нарушения договора с твоей или с их стороны по не­брежности, вспыльчивости, злобе вы отвечаете друг перед дру­гом за убытки, за беспокойство и тревогу, которую вы причинили: эта ответственность, смотря по тяжести и многократности вероломства, может привести даже к изгнанию и казни».

4.4. Государство

Ввиду того, что Прудон признает лишь одну правовую нор­му, а именно: взаимно-заключенный договор должен быть вы­полнен, то он и может допустить лишь одно юридическое взаи­моотношение, а именно: отношение договаривающихся сторон. Государство же, основанное на особых правовых нормах, свя­зывает людей, не заключивших никакого взаимного договора, и должно быть отвергнуто.

I. И, действительно, Прудон отрицает государство бе­зусловно, независимо от времени и места; он даже считает его одним из самых противных справедливости юридических взаимоотношений.

«Власть человека над человеком есть рабство». «Кто стремит­ся управлять мною, тот — насильник и тиран. Я объявляю его сво­им врагом». «В каждом обществе власть человека над человеком стоит в обратном отношении с достигнутым в нем уровнем духов­ного развития, и вероятная долговечность этой власти может быть предсказана на основании более или менее общего стремления к истинному устройству, т. е. устройству, согласному с наукой».

«Всякое управление — незаконно. Ни наследственность, ни выборы, ни всеобщее голосование, ни прекраснодушие верхов­ного владыки, ни освящение веками и религией не могут сде­лать правление законным. В какой бы то ни было форме, монархической, олигархической, демократической, управление или власть человека над человеком —  незаконна и нелепа». Осо­бенно «демократия есть ничто иное, как конституционный про­извол, сменяющий другой конституционный произвол. Она не имеет никакой научной ценности, и в ней следует видеть лишь переходную ступень к единой, нераздельной республике».

«Не успела власть воцариться на земле, как стала предметом всеобщего честолюбия. Власть, правительство, держава, государ­ство — все эти слова означают одно и то же; каждый в них видит средство угнетения и насилия над ближними. Самодержцы, докт­ринеры, демагоги и социалисты неизменно обращают свои взоры на власть как на свою единственную цель». «Все партии, без ис­ключения, поскольку они стремятся к власти, суть разновидности самодержавия, и не будет у граждан свободы, порядка в обществе, единения трудящихся, пока отречение от власти не сменит в поли­тическом катехизисе веру во власть. «Довольно партий; довольно власти; безусловная свобода личности и гражданина!» В трех сло­вах я изложил мои общественно-политические идеалы».

II. Справедливость требует замены государства общежи­тием, основанным на той правовой норме, по которой вза­имный договор должен быть выполненным.

Это общежитие называется Прудоном «Анархией», позже — «Федерацией».

Дружественное сожительство людей останется и после уст­ранения государства. Уже в 1841 году Прудон стремится «отыс­кать систему безусловного равенства, где бы все современные учреждения, за исключением собственности, т. е. злоупотреб­лений ею, не только нашли себе место, но и сами стали бы ору­диями равенства: личная свобода, разделение властей, прокура­тура, суд присяжных, судебная и административная организация».

Но людей удержит в обществе не сила верховной власти, а правовая сила договора. «Действительно, когда я договарива­юсь о каком-либо предмете с одним или многими из моих со­граждан, ясно, что в этом случае единственным законом для меня является моя воля; выполняя взятое на себя обязательство, я сам для себя правительство. Если бы, однако, договор, заклю­чаемый мною с несколькими лицами, мог быть распространен на всех; если бы все могли его взаимно возобновлять; если бы каждая группа граждан, коммуна, кантон, департамент, корпора­ция, товарищество и т. д., образованные подобным договором и рассматриваемые как юридические лица, могли потом входить в соглашение с каждым лицом из других групп и со всеми, то это было бы бесспорное повторение моей воли до бесконечно­сти. Я был бы уверен в том, что созданный таким путем во всей республике закон, по почину миллионов разных лиц, был бы все­гда ничем иным, как моим собственным законом. Если бы этот новый порядок вещей назвали правительством, то и правитель­ство было бы мое. Порядок договорный, сменив собой поря­док законодательный, создаст истинное управление человека и гражданина, истинное народовластие, республику».

«Республика есть такая организация, в которой все мнения, все поступки — свободны, и народ, в силу этого самого разнообразия мнений и волевых актов, мыслит и действует, как один чело­век. В республике всякий гражданин, действуя так, как ему хочет­ся, непосредственно участвует в законодательстве и правлении подобно тому, как он участвует в производстве и обращении бо­гатств. В ней всякий гражданин есть царь, ибо у него — полнота власти, он царствует и правит. Республика есть положительная анархия. Это не свобода, подчиненная порядку, как в ограничен­ных монархиях, не свобода, закованная в порядок, как во времен­ном правительстве. Это — взаимная свобода, а не свобода огра­ниченная; свобода, не дочь порядка, а мать порядка».

Анархия нам кажется всегда «верхом беспорядка и настоя­щим хаосом. Рассказывают, что один парижский мещанин XVII столетия, услыхав, что в Венеции совсем нет короля, до того изумился, что едва опомнился и чуть не умер со смеху.

«Таковы наши предрассудки».

В противоположность этому Прудон в общих чертах рисует план анархического устройства общественной жизни, чтобы иметь возможность выполнить те задачи, которые сейчас вы­полняются государством.

Он начинает с примера. «Много веков духовная власть была отделена от светской. Должен сказать, что полного отделения никогда не было, и потому централизация всегда была слабой, к великому ущербу как для духовенства, так и для верующих. Толь­ко в том случае было бы полное отделение, если бы светская власть не только не вмешивалась в таинства, в богослужебные обрядности, в приходскую жизнь, но и в назначение епископов.

Была бы затем большая централизация и, следовательно, более правильное управление и в том случае, если бы народ имел право в каждом приходе выбирать своих пастырей или не выбирать их совсем; если бы священники по епархиям сами выбира­ли себе епископов; если бы собрание епископов самостоятель­но вело духовные дела, преподавание богословия и богослуже­ние. Таким отделением духовенство перестало бы быть в руках государственной власти орудием насилия над народом, благо­даря же применению всеобщего голосования обособленное духовное ведомство, вдохновляемое народом, а не правитель­ством или папой, было бы в постоянной гармонии с потребнос­тями общества, с умственным и нравственным уровнем граж­дан. Итак, для того чтобы снова стать на путь органической, общественно-экономической истины, следует: 1) уничтожить нагромождение властей, отняв у государства право назначать епископов, и окончательно отделить церковь от светской влас­ти; 2) обособить самую церковь путем применения постепен­ных выборов; 3) в основание духовной власти, как и всякой дру­гой государственной власти, положить всеобщее голосование. При этой системе то, что теперь является правительством, ста­нет не более как управлением; вся Франция будет централизова­на в области духовных дел; уже ввиду одной только выборной самостоятельности страна будет править сама собою, и не толь­ко в делах веры, но и в житейских делах: над ней никто не будет стоять. Понятно, что если бы удалось точно так же организо­вать страну и в светском отношении, то воцарились бы совер­шенный порядок, сильнейшая централизация, и не было бы на­добности в том, что мы называем теперь установленной властью, или правительством».

Другой пример. «Суд со своими разнообразными отраслями, своей иерархией, несменяемостью, объединением в одном ве­домстве свидетельствует о присущей ему склонности к центра­лизации. Но он не подчинен истцам; он всецело в распоряжении исполнительной власти; он подчинен не стране путем выборов, а правительству, президенту или королю, по назначению. Из этого следует то, что истцы отданы на произвол своих судей подобно тому, как прихожане отданы своим священникам, народ принад­лежит чиновникам, словно вечное наследство; истец — для су­дьи, а не судья — для истца. Примените всеобщее голосование и постепенные выборы к судебному ведомству, как это мы сде­лали с духовным; упраздните несменяемость — это самоотре­чение от выборного права; отнимите у государства всякое дав­ление, всякое влияние на суд; пусть он, обособленный и централизованный в себе, зависит лишь от народа, и вы отымете у власти одно из самых могучих орудий насилия; вы сделаете из правосудия оплот свободы и порядка; и, если допустить, что народ, от которого должны исходить путем всеобщего голосо­вания все власти, не будет сам себе противоречить, вы обеспе­чены, что разделение властей не породит столкновений; вы мо­жете смело решить, что, в принципе, разделение и равновесие — впредь будут синонимами».

Затем Прудон касается армии, пошлин, земледелия, торгов­ли, общественных работ, народного просвещения, финансов, повсюду требует для них самостоятельности и централизации на основе всеобщей подачи голосов.

«Для того чтобы народ мог проявить свое единство, надо, что­бы он был объединен в религии, правосудии, военной силе, земле­делии, промышленности, торговле, финансах; одним словом, объе­динен во всех своих проявлениях и силах, надо, чтобы централизация совершалась снизу вверх, от окраин к центру, и чтобы все должно­сти были независимы и управлялись сами собой. Объедините по­том представителей всех этих управлений и вы получите совет министров — исполнительную власть, которая отлично сможет обойтись без государственного совета. Поставьте надо всем этим выс­ший суд присяжных, законодательное или национальное собрание, созванное непосредственно всей страной и уполномоченное не на­значать министров — это делает сам народ, — а проверять счета, составлять законы, устанавливать бюджет, улаживать споры между разными ведомствами, решать все, выслушав предварительно зак­лючение государственного прокурора или министра внутренних дел, где будет впредь сосредоточено все управление: у вас получится централизация тем более крепкая, чем более вы умножите число центров; явится ответственность тем более действительная, чем резче будет проведено разделение властей, и у вас будет полити­ческая и вместе с тем общественная конституция».

4.5. Собственность

Так как Прудон признает только одну правовую норму, а имен­но: заключенный договор должен быть выполнен, то он может признать и одно юридическое взаимоотношение, а именно: юри­дическое отношение сторон, заключающих договор. Поэтому соб­ственность, основанная на особенных юридических нормах и свя­зующая людей, не заключивших между собой никакого догово­ра, наравне с государством должна быть отвергнута.

I. Действительно, Прудон безусловно отрицает собственность независимо от пространства и времени; он даже считает ее пра­воотношением, наиболее противоречащим справедливости.

«По определению, собственность есть право пользования и злоупотребления, т. е. неограниченное и безответственное гос­подство человека над своею личностью и имуществом. Если бы собственность перестала быть правом злоупотребления, то она перестала бы быть собственностью. Разве собственник не имеет права отдать свое имущество кому угодно, равнодушно смотреть на пожар у соседа, препятствовать народному благу, расточать родовое имущество, эксплуатировать и грабить ра­бочего, скверно производить и скверно продавать? Разве соб­ственность не святая вещь для законодателя именно потому, что порождает злоупотребления? Разве можно представить себе собственность, пользование которой было бы определено по­лицией, а злоупотребление каралось ею? И разве, наконец, не очевидно, что если бы ввели справедливость в собственность, то уничтожили бы самую собственность, подобно тому, как за­кон, внеся приличие в наложничество, этим самым уничтожил наложничество».

«Грабят:

1. как разбойники на большой дороге,

2. в одиночку или шайкой,

3. со взломом,

4. посредством утайки,

5. злостным банкротством,

6. посредством подлога частных и общественных бумаг,

7. подделкой монет,

8. посредством вероломства,

9. мошенничества,

10. обмана,

11. посредством игры и лотерей,

12. ростовщичеством,

13. взимая ренту, арендную плату, плату за наем,

14. в торговле, когда доходы купца превышают должное воз­награждена за его труд,

15. наживаясь на своем товаре, пользуясь теплым местом и огромными окладами».

При воровстве, запрещенном законами, люди употребляют открыто и единственно силу и хитрость; но при воровстве, до­пускаемом законом, они скрываются за приносимой пользой, которой и действуют, как ловушкой, для обирания своих жертв.

Открытое применение насилия и хитрости было единодушно отвергнуто уже давно; но «ни один народ не мог до сих пор из­бавиться от воровства в его сочетании с талантом, трудом и соб­ственностью». В этом смысле, «собственность — есть воров­ство»; «эксплуатация слабого сильным» «вопреки праву»; «самоубийство общества».

II. Справедливость требует, чтобы собственность усту­пила место распределению богатств, основанному на право­вой норме, по которой договор должен быть выполнен.

Прудон называет собственностью часть богатств, доставшу­юся каждому по договору. В 1840 году он требовал замены соб­ственности личным владением и думал, что одной только этой заменой удастся искоренить зло на земле. Но уже в 1841 году пояснял, что под собственностью он разумеет лишь ее злоупот­ребления; тогда-то он и требовал введения немедленно осуще­ствимого общественного устройства, в котором могли бы най­ти себе место право торговли и обмена, право наследования по прямой и побочной линии, право первородства и право завещания. В 1846 году он говорит: «В один прекрасный день преоб­разованная собственность получит положительный, совершен­ный, общественный и истинный смысл; новая собственность за­менит старую и будет для всех одинаково истинной и одинаково благотворной». В 1848 году он заявляет: «Так как высшим ос­нованием и содержанием собственности является человечес­кая личность, то она не может исчезнуть: собственность долж­на жить в сердце человека, как постоянное побуждение к труду, как соперник, без которого работа ослабела бы и умерла». А в 1858 году он говорит точнее: «То, чего я ищу с 1840 г., опреде­ляя понятие собственности, то, чего я хочу теперь, — это не разрушения, я повторял это не раз: иначе я с Руссо, Платоном, с самим Луи Бланом и всеми противниками собственности впал бы в коммунизм, против которого я решительно восстаю; то, чего я требую для собственности, это — равновесия», т. е. «справедливости».

Во всех этих выражениях собственность означает не что иное, как часть богатств, которой может располагать каждый на осно­вании договоров, на которых должно быть построено общество. Та собственность, которую признает Прудон, не может быть ка­кой-нибудь особой правовой нормой, но только применением единственного им признаваемого юридического отношения, а именно: договорного отношения.

Она не может обеспечить покровительства группе людей, определенной юридическими нормами, но только той группе людей, которые взаимно обеспечили себе известное количество богатств. Итак, Прудон употребляет здесь слово «собствен­ность» в переносном смысле: в собственном смысле собствен­ность означает лишь часть богатств, предоставленных личнос­ти особыми юридическими нормами в несвободном юридичес­ком взаимоотношении.

Если Прудон требует во имя справедливости известного рас­пределения собственности, то это означает только, что догово­ры, на которых должно быть построено все общество, должны установить способ распределения богатств, а именно: чтобы каждый пользовался плодом своего труда.

1. «Представим себе богатство в виде массы, связанной хи­мической силой, к которой беспрерывно притекают новые эле­менты, соединенные между собой в различных соотношениях, но по известному закону: ценность есть то отношение (мера), по которому каждый из этих элементов составляет часть цело­го». «Итак, я предполагаю силу, которая связывает различные элементы богатства в известном соотношении и делает из них однородное целое». «Сила эта — труд. Труд, и только труд, про­изводит все элементы богатства и соединяет их всецело соглас­но закону, в изменчивом, но определенном отношении». «Вся­кий продукт есть символический знак труда».

«Каждый продукт может быть обменен на другой».

«Если портной за один рабочий день получит десять дней ткача, то это будет то же самое, как если бы ткач десять дней своей жизни отдал за один день жизни портного. Это-то и быва­ет, когда крестьянин платит нотариусу 13 франков за бумагу, ко­торую тот написал в один час: и это неравенство, эта несправедливость в обмене есть самая мощная причина нищеты. Всякое нарушение меновой справедливости означает, что рабочий при­носится в жертву, что кровь одного человека переливается в тело другого».

«Я требую для собственности равновесия. Недаром народ­ный гений вооружил правосудие весами, этим орудием точнос­ти. Действительно, справедливость по отношению к народному хозяйству есть не что иное, как вечные весы; или, выражаясь точнее, справедливость при распределении богатств есть обя­занность, возложенная на каждого гражданина и на каждое го­сударство, сообразоваться при деловых сношениях с законом равновесия, который проявляется везде в экономической жизни и нарушение которого, случайное или умышленное, порождает тьму бедствий».

2. По Прудону, только одна взаимность может дать каждому полностью плоды его труда, и поэтому-то он и называет свое учение «теорией взаимности (мутуальности)». «Взаимность вы­ражена в заповеди: делай ближнему то, чего себе желаешь; по­литическая экономия перевела эту заповедь на знаменитую фор­мулу: товары обмениваются на товары. Все же зло, губящее нас, происходит и оттого, что позабыт и нарушен закон взаимности. Исцеление зависит целиком от воплощения этого закона. Орга­низация наших взаимных отношений — в этом вся суть обще­ственной науки».

Прудон в торжественном заявлении, которое он предпосыла­ет общественному договору «народного банка», говорит: «Я за­являю, что в моей критике собственности, или, лучше сказать, совокупности учреждений, от нее исходящих, я никогда не имел в виду затрагивать личных прав, признанных предшествовавшими законами, ни оспаривать законность благоприобретенных имуществ, ни требовать произвольного распределения богатств, ни препятствовать свободному и правильному приобретению соб­ственности посредством купли и обмена; я также никогда не имел в виду верховным указом воспретить или уничтожить поземель­ную ренту и проценты на капитал. Я полагаю, что все эти проявле­ния человеческой деятельности должны оставаться свободными и доступными для всех; я допускаю для них лишь те изменения, ограничения, отмены, которые естественно и неизбежно вытека­ют из всеобщего применения принципа взаимности и предлагае­мого мною синтетического закона. Вот завещание всей моей жиз­ни и смерти. Только тому, кто может лгать перед лицом смерти, я позволяю сомневаться в его искренности».

4.6. Осуществление

Преобразование, требуемое справедливостью, должно со­вершиться следующим образом: люди, познавшие истину, дол­жны убедить других в великой необходимости этого преоб­разования ради справедливости, и таким путем право преобразуется, государство и собственность исчезнут и на­ступит новая эра. «Как только идея начнет распространяться», наступит новая эра; но для того, чтобы она наступила, надо «рас­пространять идею».

I. Единственное средство осуществить этот переворот — это убедить людей в том, что справедливость его требует.

1. Прудон отвергает все иные средства. Его учение находит­ся «в согласии с конституций и законами». «Пусть будет сначала революция, говорят нам, просвещение придет потом». «Как будто революция не есть, именно, просветление умов!..». «Чинить са­мосуд путем кровопролития, это — крайность, которая встре­чается, пожалуй, у золотоискателей в Калифорнии, но да сохра­нит нас судьба во Франции от этой крайности!»

«Несмотря на насилия, свидетелями которых мы были, я не думаю, чтобы впредь для удовлетворения своих прав и ради мести за обиды свободе понадобилось насилие. Разум поможет нам лучше; а терпение, как и революция, непобедимо».

2. Но как убедить людей, «как распространять идею, когда буржуазия враждебно настроена; когда народ, отупевший от раб­ства, полный предрассудков и дурных инстинктов, равнодушен, к ней; когда ученые, академия, печать клевещут; когда суды свирепствуют, а правительство все подавляет? Но будем спо­койны: как отсутствие идей губит лучшие предприятия, точно так же борьба против идей лишь способствует развитию рево­люции. Разве вы не видите, что господство власти, неравенства, случайности, небесного спасения и государственного порядка сделалось для обеспеченных классов, совесть и сознание кото­рых этим возмущается, еще более невыносимым, чем для чер­ни, которая терпит голод».

3. Прудон находит, что лучшее средство убедить народ зак­лючается в том, чтобы дать ему в государстве, не нарушая зако­нов, «пример свободной, независимой и полной централизации», основываясь на началах будущего общественного строя. «Воз­будите общественное творчество, без которого народ будет веч­но в бедственном состоянии, а усилия его бесплодны; научите народ создавать для себя, без помощи властей, благосостояние и порядок».

Прудон пытался дать подобный пример основанием народ­ного банка.

Целью этого «народного банка» было — «обеспечить труд и благосостояние всем производителям, организуя их соответ­ственно как началу, так и цели всякого производства, т. е., други­ми словами, как капиталистов, так и потребителей».

«Народный банк должен был быть собственностью всех граж­дан, желающих пользоваться его услугами; с этой целью они вкла­дывают в него свои капиталы, если считают, что металлический фонд некоторое время еще необходим для него; они, во всяком случае, обещают учитывать в нем все обязательства и принимать в уплату его бумаги. Вследствие этого народный банк, работая на пользу своих же вкладчиков, не должен брать процентов ни за ссуду, ни за учет: он должен взимать лишь самое небольшое воз­награждена для уплаты жалования и на покрытие расходов.

Итак, кредит был даровым!.. Стоило только осуществить эту мысль, и она принесла бы бесконечный ряд последствий».

Народный банк, «служа образцом народной самодеятельно­сти как в деле управления, так и общественного хозяйства, объе­диненных отныне в одном синтезе, становился для пролетариата одновременно путеводной звездой и орудием освобождения: он создавал политическую и экономическую свободу. И подобно тому, как всякая философия, всякая религия есть метафизическое или символическое выражение народного хозяйства, так и народный банк, изменяя материальные основы общества, обус­ловливал бы философскую и религиозную революцию; так, по крайней мере, думали его основатели».

Чтобы лучше понять это, мы изложим некоторые статьи из общественного устава народного банка.

«Статья 1. — Основывается торговое общество под именем общества народного банка между гражданином Прудоном, здесь присутствующим, и теми лицами, которые, сделавшись акционерами, признают настоящий устав.

Статья 3. — ... Общество будет действовать как товарище­ство на вере: ответственным членом общества является граж­данин Прудон, другие соучастники являются пайщиками и отве­чают лишь капиталом, вложенным в акции.

Статья 5. — ... Фирма называется: П.-Ж. Прудон и компания.

Статья 6. — .. .Кроме членов этого торгового общества каж­дый гражданин приглашается вступить в народный банк в каче­стве сотрудника. Для этого достаточно подчиниться его уставу и принимать его бумаги.

Статья 7. — Так как народный банк способен к неограничен­ному развитию, то его возможная продолжительность не ограни­чена. Но, подчиняясь предписаниям закона, банк основывается на девяносто девять лет со дня его окончательного устройства.

Статья 9. — ... Главное начало народного банка — есть да­ровой кредит и обмен: назначением его является не производ­ство, а обращение ценностей; средство — взаимное соглаше­ние производителей и потребителей. Вследствие этого банк может и должен работать без капитала.

Эта цель будет достигнута, когда вся масса производителей и потребителей примет устав общества.

До тех же пор общество народного банка применяясь к ус­тановившимся обычаям и предписаниям закона, а особенно с целью приобрести возможно большее число участников долж­но образовать основной капитал.

Статья 10. — Капитал народного банка состоит из пяти мил­лионов франков, разделенных на миллион акций по пяти франков каждая.

Общество окончательно будет основано и начнет свои дей­ствия, когда будут подписаны десять тысяч акций.

Статья 12. — Выпуск акций производится по нарицательной цене; акции не приносят процентов.

Статья 15. — Главнейшие операции народного банка следу­ющие:

1. Увеличение наличного капитала путем выпуска бумажных билетов;

2. Учет векселей за двумя подписями;

3. Учет заказов и фактур;

4. Ссуды под залог движимостей;

5. Кредит под поручительство;

6. Выдача ссуд под залог недвижимости;

7. Платежи и взыскания. Сюда прибавляются еще:

8. Сберегательные, вспомогательные и пенсионные кассы;

9. Страхование;

10. Хранение вкладов;

11. Составление баланса.

Статья 18. — В противоположность обыкновенным банко­вым векселям, платимым по приказанию и наличными деньга­ми, вексель народного банка есть вексель, имеющий обществен­ный характер бессрочности, по которому уплачивается по предъявлении всяким членом банка или его сотрудником това­рами либо трудом.

Статья 21. — Члены обязуются закупать все предметы по­требления, которые может предложить им общество, преиму­щественно у членов того же банка, а делать заказы исключи­тельно у соучастников и товарищей.

Равным образом каждый производитель или торговец, прим­кнувший к народному банку, обязуется доставлять другим уча­стникам предметы своей торговли или своей промышленности по уменьшенным ценам.

Статья 62. — Главное помещение народного банка находит­ся в Париже.

Цель его — открывать постепенно отделения в каждом ок­руге и иметь агента в каждой общине.

Статья 63. — Как только позволят обстоятельства, настоя­щее общество будет переименовано в анонимное, так как фор­ма эта, согласно желанию основателей, позволяет осуществить тройное начало: 1) избрание должностных лиц; 2) разделение и независимость должностей; 3) личную ответственность каждо­го служащего».

II. Как только люди убедятся, что сама справедливость требует этого переворота, «деспотизм падет сам собой в силу своей ненужности»; государство и собственность ис­чезнут, право преобразуется и наступит новая эра.

«Революция не действует по старым государственным заве­там аристократическим или династическим.

Она есть право, равновесие сил, равенство. Ей нечего завое­вывать земли, порабощать народы, защищать границы, строить крепости, содержать армию, пожинать лавры, поддерживать ев­ропейский концерт. Мощь ее экономических учреждений, безвозмездность ее кредита, величие ее мысли, — достаточно для того, чтобы изменить весь мир». «Все угнетенные и эксплуати­руемые — союзники революции: появись только она, и вселен­ная протянет ей руки».

«Я желаю мирной революции; я желаю, чтобы в осуществ­лении моих желаний приняли участие те самые учреждения, ко­торые подлежат отмене, и те правовые начала, которые придет­ся дополнить. Пусть новое общество будет свободным, естественным и неизбежным развитием старого, и пусть рево­люция, уничтожая старый порядок вещей, будет, тем не менее, его завершением». Народ, понявший свои истинные интересы, заявит свое желание переменить не одно правительство, а весь общественный строй; и тогда растворение государства в эконо­мическом организме совершится так, как мы не можем еще предвидеть.

Так как каждый поступает так, как ему нравится, то христиане решили, что и Бог действует так, «как ему нравится» (с. 212).

«Сила — прекрасная вещь и полезна во многих случаях, ибо «с горсточкой силы можно добиться большего, чем с мешком прав. Вы жаждете свободы? Безумцы! Имейте силу, и свобода придет сама собой. Смотрите: кто имеет силу, стоит «выше за­кона!» По вкусу ли вам это, «господа законники»? Но у вас со­всем нет вкуса» (с. 220).

5.4. Государство

I. Отрицая право, Штирнер равным образом и безусловно от­рицает также правовое учреждение, называемое государством.

Государство без права немыслимо. «Уважение перед законом!» — вот спайка, которой держится все здание государства (с. 314).

«Государство, как и право, держится не тем, что человек счи­тает его полезным для личного блага, но тем, что считает его священным, так как мы не освободились от ложного взгляда, что государство какое-то «Я» и что, как таковое, оно есть лич­ность отвлеченная, мистическая, или политическая. Я, который действительно есть «Я», должен сорвать маску с этого чванли­вого животного» (с. 2).

«С государством — то же, что с семьей. Для того чтобы семья признавалась и поддерживалась каждым ее членом, не­обходимо, чтобы каждый считал кровную связь священной, ис­пытывал бы к ней такое набожное уважение, которое делало бы святым каждого из его родственников. Точно также для каждо­го члена государства должно быть святым это государство, и то понятие, которое государство считает верховным, должно и им почитаться верховным» (с. 231—232). И государство «не толь­ко имеет право, но и обязано требовать это» (с. 231).

Но государство не есть святыня. Государство действует гру­бым насилием; его насилие называется «правом», насилие от­дельной личности «преступлением» (с. 259).

Если я не сделаю того, чего хочет государство, то «оно на­бросится на меня со всею силой своих когтей и зубов, ибо оно — царь зверей — лев и орел» (с. 337).

«Если даже вы внушите страх противнику, вы все же не явля­етесь для него святыней. Он не обязан вас почитать и уважать, хотя и должен вечно бояться вашей силы» (с. 258).

Государство не приносит пользы и личному благу. «Я смер­тельный враг государства» (с. 339). «Общее благо не есть мое личное благо; оно есть высшая степень самоотречения. Общее благо может кричать от радости, а мне приказывать валяться у него в ногах: государство может ярко блистать в то время, как я умираю с голоду» (с. 280). «Всякое государство есть деспотия, все равно один ли деспот или их несколько, или, как в республике, все властвуют, т. е. один царит над другим» (с. 257). «Государство позволяет каждой личности играть свободно, но запрещает при­нимать эту игру за правду и забывать о государстве. Государство имеет всегда одну только цель: ограничить, связать, покорить лич­ность, подчинить ее чему-нибудь отвлеченно-общему. Оно су­ществует только при условии, чтобы личность не была всем; оно навязывает мне самоограничение, ломку, рабство. Государство никогда не стремится развить самодеятельности» (с. 298). «Госу­дарство стремится стеснить свободную деятельность своей цен­зурой, надзором, полицией; оно считает это стеснение своим дол­гом, ибо это действительно долг самосохранения» (с. 299).

«Я не смею делать того, что мне по силам, но только то, что позволено государством: я не могу развивать ни своих мыслей, ни свой труд, вообще ничто свое» (с. 298). «Пауперизм есть ре­зультат моей бесценности, невозможности использовать себя. Поэтому государство и нищенство — два нераздельных явления. Государство не допускает мне быть полезным и существует лишь благодаря моей ничтожности. Оно старается извлечь из меня вы­году, т. е. эксплуатирует меня, грабит, пользуется мною для все­го, хотя бы для размножения proles (пролетариат); оно желает, чтобы я был его «созданием». Государство не может допустить непосредственных сношений человека с человеком: оно должно вмешаться как посредник. Оно разделяет людей и становится между ними как «Дух Святой». Рабочие требуют повышения, они его не добьются и силой постараются вырвать его у хозяев; на них смотрят, как на преступников. Что остается им делать? Без принуждения они его добьются; в принуждении государство усма­тривает самопомощь, действительное использование своей лич­ности; всего этого оно допустить не может» (с. 337—338).

II. Личное благо требует, чтобы общежитие людей по­коилось на предписаниях личного блага. Штирнер называет подобное общежитие «Союзом эгоистов» (с. 235).

Освободившись от государства, люди должны все-таки жить общественной жизнью. «Индивидуалисты будут бороться за желанную личную независимость» (с. 304). Но что соединит людей в таком союзе? Во всяком случае не обещание! «Если бы я был связан своей вчерашней волей на сегодня и навсегда, то моя воля была бы недвижна. Мое творчество, т. е. определен­ный акт моей воли, сделалось бы моим хозяином. На том осно­вании, что вчера я был дураком, разве я должен оставаться им всю жизнь?» (с. 258). Союз — это мое создание, мое дело; он не свят, он не духовная власть над моим духом. Я не желаю быть Рабом своих правил; они должны свободно подвергаться критике, и я не могу ручаться за их долговечность.

Точно так же я не обязуюсь перед союзом относительно сво­его будущего поведения и не «продаю ему мою душу», как дьяволу и, как это действительно бывает в государстве, по отноше­нию к духовному господству. Я есть и остаюсь для себя чем-то большим, нежели церковь. Бог и пр., и, следовательно, я выше союза» (с. 411).

Связь, соединяющая людей в союзе, есть та польза, которая в каждый момент вытекает для них из этого союза. «Если ближ­ний мой может быть полезен мне, я сговариваюсь и соединя­юсь с ним для того, чтобы соглашением увеличить мою силу, чтобы нашею соединенной мощью достигнуть большего, чем каждый в одиночку. Но в этом союзе я вижу только усугубле­ние своих сил и сохраняю его, пока он их умножает» (с. 416).

Поэтому союз есть нечто совершенно другое, чем то «обще­ство, которое хочет основать коммунизм» (с. 411). «В союз ты вносишь свою мощь, все свое богатство и ценность. В обществе же пользуются тобой и твоей работой. В первом ты живешь, как эгоист, во втором, как человек, т. е. религиозно: ты заботишься о спасении души. Ты должен обществу все, что имеешь, ты — его должник, и ты осажден «общественными обязанностями»; союзу же ты не должен ничего: он служит тебе, и ты его бросаешь, как только он перестанет приносить тебе пользу.

Если общество сильнее тебя, то оно станет выше тебя, и ты сде­лаешься его слугой; союз же есть твое орудие, твой меч, которые изощряют и увеличивают твою природную силу. Союз существует для тебя и тобою, общество же, наоборот, пользуется тобою, как собственностью, и может обойтись без тебя. Одним словом, обще­ство священно, а союз есть твоя собственность; общество пользу­ется тобою, а союзом пользуешься ты» (с. 417—418).

2. Но как могут образоваться подобные союзы? Штирнер в своей полемике с Моисеем Гессом дает пример уже существу­ющих союзов.

«Может быть, в этот момент перед его окном играет толпа детей. Пусть он присмотрится к ним и увидит веселые союзы эго­истов. Может быть, г. Гесс имеет друга, возлюбленную; тогда он может понять, как одно сердце привязывается к другому, как две эгоистические личности соединяются, чтобы наслаждаться друг другом и как при этом никто не обижается. Может быть, он встре­тит на улице друзей, которые пригласят его с собой на стакан вина, — разве он пойдет за ними, чтоб оказать им благодеяние? Или он «соединяется» с ними, потому что ожидает удовольствия?

Разве сотоварищи должны будут благодарить его за «жерт­ву»? Или они поймут, что образовали на часок «эгоистический союз»? «Штирнер думает даже основать «немецкий союз» (с. 305) (эгоистов).

5.5. Собственность

I. Вместе с правом Штирнер безусловно отвергает и пра­вовое учреждение собственности.

«Собственность живет по милости права; право единствен­ная ее защита. Она не «действительность», а фикция, идея. Это собственность правовая, законная, гарантированная; собствен­ность «моя» не благодаря Мне, а благодаря праву» (с. 332).

Собственность в этом смысле покоится не на том, что лич­ность считает ее полезной для личного блага, но на том, что она является для личности священной.

«Собственность в гражданском смысле означает священную собственность, которую я должен уважать. «Уважение к соб­ственности». Вот почему политики стремятся к тому, чтобы каждый владел клочком собственности, и стремление это отчасти привело к невероятному дроблению. У каждого должна быть своя кость, чтобы грызть ее» (с. 327—328).

Но собственность не священна. «Я не отступаю перед твоей и вашей собственностью; напротив, я всегда считаю ее своею собственностью, которую мне нечего «уважать». Поступайте же так и с тем, что вы называете моею собственностью» (с. 328).

Собственность не благоприятствует личному благу. «Собствен­ность, как ее понимают буржуазные либералы, пустая вещь, ибо буржуазный собственник на самом деле лишен собственности. Весь мир мог бы принадлежать ему, а на самом деле даже тот несчаст­ный уголок, где он ютится, не принадлежит ему» (с. 328—329).

II. Благо каждого человека требует, чтобы распределе­ние благ совершалось не на основании собственности, а на основании потребностей личного блага.

Если Штирнер называет «собственностью» долю, получен­ную каждым от этого распределения, то это не в прямом смыс­ле, по которому собственность означает лишь ту часть благ, ко­торая получена на основании права.

Согласно предписанию собственного блага человек должен иметь все то, что он в состоянии приобрести.

1. «Если вещь нельзя вырвать из моей власти, то вещь эта моя собственность. Так пусть же сила освящает собственность, и я буду ждать всего от своей силы. Чужая сила, сила, которую я уважаю в других, сделала меня рабом: пусть же собственная сила сделает меня собственником-личностью» (с. 340). «На какую собственность я имею право? На всякую, на которую даю себе право. Я даю себе право собственности на вещь, захватывая ее, т. е. присваивая себе над нею власть, полномочие, право» (с. 339). «Все, что я в силах иметь, есть моя собственность» (с. 351). «Больные, дети, старики способны еще на многое; хотя бы на то, чтоб сохранить свою жизнь, вместо того, чтобы лишиться ее. Если их влияние может заставить вас желать их жизни, то они имеют власть над вами» (с. 351). «Сколь­ко силы у ребенка в его улыбке, в его жестах, в его крике, словом, во всем его существе. Разве ты в состоянии противиться его жела­ниям? Ты, мать, даешь ему грудь, ты, отец, уделяешь ему все, что ему нужно? Он принуждает вас и поэтому владеет тем, что вы счи­таете своим» (с. 351—352).

«Итак, собственность не может и не должна быть уничтоже­на; но она должна быть вырвана из рук призрака и сделаться моею собственностью. Тогда исчезнет заблуждение, по которому я не имею права на то, что мне нужно. «Но чего только не нужно человеку!»

Тот, кому нужно многое, и кто умеет взять его, всегда и дос­тигает цели. Наполеон взял Европу, французы — Алжир.

Необходимо, чтобы «чернь», обезличенная преклонением, научилась, наконец, брать себе то, что ей нужно. Если она зайдет слишком далеко, защищайтесь» (с. 343—344). «Потребности «человеческие» не могут служить мерилом для меня и для моих потребностей, ибо я могу нуждаться в большем и в меньшем.

Я должен иметь все, чем могу завладеть» (с. 349).

«Союзы увеличат силы отдельной личности и охранят ее соб­ственность» (с. 342).

«Если мы желаем отнять у землевладельцев землю и при­своить ее себе, станем соединяться, составлять товарищества, образуем «союз», который и сделается собственником земли. Если мы добьемся этого, то нынешние собственники переста­нут быть ими.

Отняв у них землю, мы точно так же можем лишить их и дру­гих владений, присвоить их себе по праву сильного. «Сильные» составляют общество, которое, разрастаясь и расширяясь по­степенно, обнимет собою, наконец, все человечество.

Но это человечество само по себе только понятие (призрак); на деле существуют лишь отдельные личности. И эти личности, взятые в массе, будут поступать с землей не менее произволь­но, нежели отдельные личности» (с. 329—330).

«Предмет, в котором все пожелают иметь известную долю, будет отобран у того, кто владел им один, и обращен в обще­ственное достояние. Каждый будет обладать долей этого об­щественного блага, и доля эта будет его собственностью. Так, по старому закону о наследстве, дом, принадлежащей пяти на­следникам, есть их общее владение, нераздельное, но каждый владеет пятой частью дохода. Собственность, которой мы ли­шены теперь, будет гораздо лучше использована в наших руках. Соединимся же для такого грабежа» (с. 330).

5.6. Осуществление

Преобразование, необходимое для личного блага каждого человека, должно совершиться, по мнению Штирнера, следую­щим образом: сначала значительное число людей перерабаты­вает себя внутренне и признает свое личное благо за высший закон, затем эти люди произведут и внешний переворот, т. е. раз­рушение права, государства, собственности, и этим положат на­чало новому строю.

I. Внутренняя переработка личности есть первое необходимое условие. «Революция и возмущение не синонимы. Первая состоит в ниспровержении существующего порядка, государ­ственного или общественного, она имеет только политическое или социальное значение. Второе, хотя и влечет за собой ниспро­вержение установленных учреждений, но это не просто вооружен­ный мятеж, это восстание личностей, которые поднимают голо­вы, не заботясь об учреждениях, которые возникнут.

Революция имеет в виду новый образ правления; возмуще­ние ведет нас к тому, чтобы не нами управляли, а чтобы мы уп­равлялись сами собой, и не возлагает блестящих надежд на «бу­дущие учреждения». Возмущение не есть борьба с установлен­ным порядком, ибо этот порядок падет сам собою. Оно выра­жает собой мое усилие освободиться от гнета; под влиянием возмущения он умирает и разлагается.

А так как цель моя не в том, чтоб ниспровергнуть существую­щее, но возвыситься над ним, то намерения мои и поступки не име­ют ничего политического или социального; я ставлю своею целью себя и свою личность, и намерения мои эгоистичны» (с. 421—422).

«Почему основатель христианства «не был ни революционе­ром, ни демагогом, как то желательно иудеям? Почему он не был либералом? Потому что не ожидал спасения от перестрой­ки учреждений и относился безразлично к ним.

Он не был революционером, подобно, например, Цезарю, он был мятежник; он стремился не ниспровергнуть правительство, а возвыситься. Он не вел либеральной и политической борьбы против действующей власти, а желал лишь идти своим путем, свободно и независимо» (с. 423).

«Все, что священно, есть оковы и цепи. Все, что священно, создано обманщиками, иначе и быть не может; в наше время повсюду мы встречаем массу обманщиков.

Они готовят правонарушения и бесправие» (с. 284). «Считай себя сильнее, чем думают, и ты будешь сильным; считай себя большим, и ты будешь большим» (с. 483). «Бедные станут сво­бодными лишь тогда, когда подымут возмущение, когда восста­нут, возвысятся» (с. 344). «Чернь должна ждать помощи от эго­изма; эту помощь она должна добыть себе сама; и она добудет ее. Чернь — сила, лишь бы только страх не одолел ее» (с. 343).

II. Чтобы произвести переворот в существующих поряд­ках (с. 422) и чтобы заменить право, государство, собствен­ность новым строем, необходимо насильственное восстание против современного государства.

1. «Государство может быть побеждено лишь дерзостным своеволием» (с. 199). «Преступление — это насилие отдельной личности. Личность может разрушить мощь государства толь­ко преступлением, если считает, что не государство сильнее ее, а, наоборот, она сильнее государства» (с. 259). Из этого следу­ет, что в своей борьбе с правительством мыслители ошибаются (иначе сказать: они бессильны), когда предпринимают борьбу идеи с силой (эгоистичная сила заглушает голос мысли). Теория не может победить; священная сила мысли падает под ударами эгоизма. Только одна эгоистическая борьба, борьба эгоистов, может разрешить вопрос (с. 198—199).

«Вопрос о собственности вовсе не так прост, как это думают социалисты и даже коммунисты. Он будет разрешен лишь войной всех против всех» (с. 344). «Я завладею властью, которую я ус­тупил другим, не зная цены моей силы. Моею собственностью является все, что я могу добыть; я верну себе все, что в состоя­нии приобрести; границами моей собственности я считаю только свою силу — единственный источник моего права» (с. 340).

Чтоб искоренить неимущую чернь, эгоизм не говорит ей по­дожди, пока правосудие наградит тебя от имени общества; но он говорит: хватай все, в чем ты нуждаешься, бери все (с. 341).

В этой борьбе Штирнер не пренебрегает никакими средства­ми. «Я не отступлю ни перед чем: не отступлю даже перед ду­хом безбожия, безнравственности, несправедливости, подобно тому, как св. Бонифаций не задумался из-за религиозных сомне­ний срубить священные дубы язычников» (с. 749). «Право жиз­ни и смерти, которое присвоили себе церковь и государство, я объявляю своим» (с. 424). «Жизнь отдельной личности важна для меня лишь постольку, поскольку имеет цену для меня; ее богатства как материальные, так и духовные, принадлежат мне, и я смотрю на них, как собственник, сообразуясь с моими сила­ми» (с. 326—327).

2. Штирнер рисует нам пример преобразования путем наси­лия. Он предполагает, что известное число людей пришло к со­знанию, что их эксплуатируют сверх меры, особенно по отно­шение к другим гражданам.

Обездоленные осмелятся спросить: что охраняет вашу соб­ственность, господа привилегированные? и сами ответят: ваша собственность цела, потому что мы воздерживаемся нападать на нее! Она неприкосновенна лишь благодаря нашему покрови­тельству. А чем благодарите вы нас за это? Вы платите черни презрением, пинками, полицейским надзором и наставлениями:

уважай то, что не твое, то, что принадлежит другому! Уважай других, и в особенности начальников. На это мы ответим: вы хотите нашего уважения? Тогда купите его у нас. Мы оставим вам вашу собственность за приличную плату. Что дает генерал в мирное время взамен тысячного оклада? А другие с миллион­ными доходами? Какую награду получаем мы, когда едим свой картофель, глядя, как вы спокойно глотаете устрицы? Заплатите столько, сколько мы платим за картофель, и спокойно продол­жайте их глотать. Или, может быть, вы думаете, что устрицы — не про нас? Вы возопите о насилии, если мы наполним ими наши тарелки и станем глотать их, и вы будете правы. Без насилия мы их не получим; но и вы имеете их только потому, что совершае­те над нами насилие.

Но довольно об устрицах, и перейдем к той собственности, которая касается нас ближе, к труду.

Мы трудимся двенадцать часов в сутки в поте лица, и вы даете нам за это несколько грошей. Ну что же! Получайте и вы столько же. Мы скоро придем к соглашению, лишь бы, конечно, никто не Давал и не получал милостыни. Целые века мы, глупцы, по доброй воле даем вам милостыню; целые века мы отдаем вам свою полушку и уступаем свою собственность. Конец: раскошеливайтесь, ибо отныне цена на наш товар поднялась неимоверно.

Мы не возьмем у вас ничего, решительно ничего, но вы ста­нете платить лучше за то, что вам нужно. «Послушай, сколько у тебя земли?» — «У меня имение в тысячу десятин». — «Ладно, я твой рабочий, и за работу на твоем поле не возьму меньше золо­того в сутки». — «В таком случае, я возьму другого». — «Ты не найдешь, ибо мы, батраки, больше не станем работать на иных условиях, а если кто заявится, несдобровать ему» (с. 357—360).

ГЛАВА 6

УЧЕНИЕ БАКУНИНА

6.1. Общие замечания

7. Михаил Александрович Бакунин родился в Прямухине Новоторжского уезда Тверской губернии в 1814 году. В 1834 году он поступил в артиллерийское училище в Петербурге; в 1835 году был произведен в офицеры и в том же году вышел в отставку; после этого он жил то в Прямухине, то в Москве.

В 1840 году Бакунин оставил Россию. В последующие годы разные революционные планы отвлекали его в различные стра­ны Европы; в Париже он часто посещал Прудона. В 1849 году был приговорен к смертной казни в Саксонии, но потом помило­ван и выдан Австрии в 1850 году; и снова приговоренный к смер­тной казни, он был передан России в 1850 г., где содержался в заточении сначала в Петербурге, затем в Шлиссельбургской кре­пости, и, наконец, сослан в Сибирь в 1857 году.

В 1865 году Бакунин бежал из Сибири через Японию и Кали­форнию в Лондон. Он тотчас же начал свою революционную Деятельность в различных местах Европы. В 1868 году стал чле­ном международного товарищества рабочих и вскоре основал международный союз социалистической демократии — Alliance Wtemationale de la democratic socialiste. В 1869 году он вошел в тесные сношения с фанатиком Нечаевым, от которого отдалился уже в следующем году. В 1872 году был исключен из международного товарищества рабочих за свое особое направ­ление. В 1876 году умер в Берне.

Бакунин написал несколько книг философского и политичес­кого содержания.

2. Учение Бакунина о праве, государстве и собственности осо­бенно ярко изложено в следующих его сочинениях: «Proposition motivee au comite central de la Ligue de la paix et de la liberte» (1868); «Устав международного союза социалистической демок­ратии» (1867) и «Бог и государство» («Dieu et 1'Etat») (1871).

Мы не принимали во внимание работы, которые не могут с точностью быть приписаны перу Бакунина. Это два сочинения: «Принципы революции» и «Катехизис революции», в которых проводятся взгляды Нечаева. Некоторые приписывают их Ба­кунину, но содержание их противоречит его заявлениям и дей­ствиям: он даже несколько раз резко высказывался против нечаевского «макиавеллизма и иезуитизма». Если даже допустить, что они принадлежат Бакунину, то и тогда они отражают лишь небольшой период в истории его развития.

3. Бакунин называет «анархизмом» свое учение о праве, го­сударстве и собственности. «Одним словом, мы отвергаем вся­кое законодательство, всякую власть, всякое привилегированное, патентованное, официальное и законное влияние, хотя бы оно и вытекало из всеобщего голосования, ибо мы убеждены, что оно всегда будет выгодно господствующему меньшинству эксплуататоров и вредно огромному большинству угнетенных. В этом смысле мы действительно анархисты».

6.2. Основы

По Бакунину, высшим законом для человека является закон эволюции человечества в смысле перехода от менее совершен­ного к возможно более совершенному состоянию.

«Сущность науки есть отвлеченное, продуманное и возмож­но более систематичное изложение естественных законов ма­териальной, духовной и нравственной жизни как мира физичес­кого, так и мира общественного, которые в сущности составляют один только мир природы».

«Истинная и беспристрастная наука» учит нас, что «всякое развитие заключает в себе отрицание исходной точки (начала). Так как основание, или начало, согласно материалистической школе, материально, то отрицание неизбежно должно быть иде­ально», т. е. «все, что живет, стремится проявить себя возмож­но полнее и совершеннее».

Кроме того, «историческое развитие человека, по учению ма­териалистов, есть постепенное движение по восходящей линии».

«Историческое развитие человека есть естественное движение от простого к сложному, снизу вверх, от низшего к высшему». «История состоит в постепенном отрицании первоначального животного состояния человека путем развития его человечно­сти».

«Человек, дикое животное, родственник гориллы, вырвался из глубокого мрака животных инстинктов на свет разума, что естественным образом объясняет нам все его прежние заблуж­дения и отчасти утешает нас в теперешних. Он вышел из живот­ного рабства и, пройдя полосу духовного рабства, переходную ступень между его животным и человеческим существовани­ем, шествует уже навстречу свободе... Позади нас — наша жи­вотность, а впереди человечность, свет человечности — един­ственный, могущий согреть, осветить, освободить и возвысить нас, сделать нас свободными, счастливыми братьями, никогда не бывает в начале, а всегда сияет в самом конце исторической жизни».

История есть «революционное отрицание прошлого, то мед­ленное, вялое, сонное, то страстное и могущественное». Оно совершается всегда с естественной необходимостью, «мы ве­рим в торжество человечности на земле». «Мы страстно ждем и соединенными усилиями стараемся ускорить его»; «не будем же смотреть назад, а всегда вперед; наше солнце — наше спасе­ние впереди!»

6.3. Право

I. Бакунин думает, что не право вообще, а лишь писаное пра­во исчезнет вместе с развитием человечества из животного со­стояния в человеческое.

Писаное право соответствует низшей ступени развития. «Поли­тическое законодательство, исходит ли оно от воли монарха или от народных представителей, избранных всеобщей подачей голосов, никогда не может соответствовать законам природы, а всегда пагуб­но и враждебно свободе масс хотя бы уже потому, что навязывает им целую систему чуждых, стало быть, самовластных законов».

«Всякое законодательство имеет только одну цель: упрочить и узаконить эксплуатацию трудящихся масс господствующими клас­сами».

Таким образом, «всякое законодательство создает одновремен­но и порабощение общества и развращение самих законодателей».

Но скоро человечество переступит ту ступень эволюции, кото­рой соответствует право. Писаное право неразрывно связано с го­сударством, «этим исторически необходимым злом»; «этой пере­ходной формой общежития». Вместе с государством неизбежно падет и то, что зовется юридическим правом, всякое, якобы закон­ное упорядочение народной жизни, сверху вниз, путем законода­тельства. Все чувствуют, что этот момент близок, что переворот вскоре совершится, что его можно ожидать еще в этом столетии.

II. На ближайшей ступени развития, к которой вскоре придет человечество, будет, конечно, существовать право, но это будет не писаное право.

Предсказания Бакунина об этом ближайшем периоде развития человечества доказывают нам, что он допускает тогда существова­ние норм, установленных общим согласием, повиновение которым в случае надобности будет вынуждаться силой, т. е. правовых норм.

Из таких правовых норм ближайшего периода нашего разви­тия Бакунин упоминает о той, которая обеспечивает «полную самостоятельность».

Для меня как личности это означает, что «мое человеческое право — никому не повиноваться и сообразовать мои поступки лишь со своими убеждениями».

«Каждый народ, каждая область, каждая община также име­ют безусловное право на полную самостоятельность, лишь бы их внутреннее устройство не угрожало самостоятельности и сво­боде соседних областей».

Бакунин считает правовой нормой ближайшей ступени наше­го развития и то, что взаимные договоры будут выполняться.

Сила договорного обязательства ограничена. Вечное обязатель­ство не может быть признано человеческой справедливостью.

Все права и обязанности основаны на свободе. Право сво­бодного союза, свободного выхода есть первое самое важное из всех политических прав.

Второй правовой нормой ближайшей ступени развития будет та, в силу которой «земля, орудия труда, как и всякий иной вид капитала, могут сделаться общественным достоянием одних тру­дящихся, т. е. земледельческих и промышленных союзов».

6.4. Государство

1. По мнению Бакунина, государство скоро исчезнет вмес­те с развитием человечества из животного состояния в че­ловеческое. «Государство есть временное историческое учреж­дение, переходная форма общежития».

1. Государство соответствует низшей ступени развития.

Первый шаг на пути к человечности человек-зверь совер­шает под влиянием религии: но пока он остается религиозным, он никогда не достигнет цели, ибо всякая религия обрекает его на суеверие, толкает на ложный путь и заставляет его искать божественное вместо человеческого. «Все религии с их бо­гами, полубогами, пророками, мессиями и их святыми суть со­здания легковерного воображения людей, не достигших пол­ного обладания своими духовными силами». Это особенно верно по отношению к христианству; оно есть «безусловное нарушение здравого смысла».

Государство порождено религией. «Оно родилось повсюду из сочетания насилия, разгрома, грабежа, словом, войны и по­корения, с богами, постепенно создававшимися теологичес­ким воображением народов». «Кто верит в откровение, тот верит и в пророков, и в мессий, и в жрецов, священнослужителей и законодателей, осененных свыше; а раз они признаны за представителей божества на земле, за святых наставников че­ловечества, посланных Богом, чтоб направлять его на путь спа­сения, то они, понятно, пользуются неограниченной властью. Все люди обязаны безропотно повиноваться им, ибо с боже­ственным разумом не сравнится человеческий разум, а с Бо­жьим судом земное правосудие. Являясь рабами Бога, люди должны быть и рабами церкви и государства, поддерживаемо­го церковью».

«Нет и не может быть государства без религии. Взгляните на самые свободные государства мира, на Соединенные Шта­ты Северной Америки или Швейцарскую конфедерацию, и вы увидите, какую важную роль играет там в официальных речах божественное Провидение — эта высшая санкция всех госу­дарств».

«Правительства не без основания считают веру в Бога су­щественным условием своей власти». «Есть целая категория людей, которые не верят, но должны делать вид, что верят. К ним относятся все притеснители, гонители и грабители чело­вечества: священники, монархи, государственные деятели, во­енные, общественные и частные финансисты, чиновники вся­кого рода, полицейские, жандармы, тюремщики и палачи, капиталисты, ростовщики, предприниматели и собственники, адвокаты, экономисты, политики всех цветов, все, до после­днего лавочника, повторяют дружным хором слова Вольтера:

«Если бы Бога не было, его следовало бы выдумать». Вы по­нимаете, «народу, ведь, нужна религия». «Это предохранитель­ный клапан».

2. Все свойства государства соответствуют низшей ступени развития.

Государство порабощает подданных. «Государство — это насилие, мало того — тщеславие, пристрастие к насилию. Оно не заискивает, не действует убеждением: когда оно во что-ни­будь вмешивается, то делает это неохотно; ибо свойство его не убеждать, а повелевать и принуждать. Как ему трудно скрыть то, что оно есть законный нарушитель народной воли, постоян­ное отрицание народной свободы. Даже приказывая что-либо хорошее, оно его ослабляет и портит, ибо всякое приказание вызывает законное возмущение, всякое добро, исторгнутое свы­ше, с точки зрения истинной человеческой, а не божеской мора­ли, превращается в зло. Свобода, нравственность и человечес­кое достоинство именно в том и состоят, чтобы делать добро не по приказанию, а по своему разумению, любви и охоте».

Вместе с тем государство развращает и правящих. «Приви­легиям и всяким привилегированным положениям присуще свойство отравлять ум и сердце людей. Человек привилегиро­ванный в политическом или экономическом отношении испор­чен душой и сердцем. Вот закон, не допускающий никакого исключения и одинаково применимый к целым народам, к от­дельным классам, группам и личностям. Это закон равенства, высшее условие свободы и человечности».

«Небольшие государства добродетельны лишь по своей слабости; могущественные державы держатся только преступ­лением».

«Мы всей душой ненавидим монархию, но вместе с тем мы твердо убеждены, что и большая республика — военная, бю­рократическая и политически централизованная — станет воевать извне, угнетать внутри и не сумеет обеспечить счастье и свободу своим подданным — гражданам».

«Даже в самых чистых демократиях, каковы Американские Соединенные Штаты и Швейцария, властное меньшинство гос­подствует над порабощенным громадным большинством».

3. Человечество скоро пройдет ту ступень своей эволюции, которой соответствует государство.

«С самого начала исторической жизни и до наших дней госу­дарство всегда угнетало народы. Следует ли отсюда заключить, что угнетение составляет самую сущность общежития?» Ко­нечно нет!

«Великая, истинная, единственно законная цель истории, — это развитие человечности и освобождение, истинная свобода, бла­годенствие каждой личности, живущей в обществе». «Торжество человечности — цель и главный смысл истории — осуществится только свободой». Как в прошлом государство было историчес­ки необходимым злом, так точно рано или поздно неизбежно его полное исчезновение. Все чувствуют, что этот момент уже бли­зок, что переворот совершится на наших глазах.

II. На ближайшей ступени развития, которой вскоре дос­тигнет человечество, государство будет заменено общежи­тием, основанным на правовой норме, по которой должны выполняться взаимно заключенные договоры.

1. С исчезновением государства люди будут продолжать жить обществами. Цель человеческой эволюции — развитие чело­вечности — может быть достигнута только в обществе. «Чело­век становится человеком и достигает сознания и осуществле­ния своей человечности только в обществе; он освобождается от ига внешней природы только посредством совокупной и об­щественной работы, которая одна только в состоянии сделать поверхность земли пригодной для развития человечества, а без такого материального освобождения невозможно ни умствен­ное, ни нравственное освобождение.

От ига же собственной природы человек освобождается, т. е. подчиняет инстинкты и побуждения своего тела господству духа единственно лишь путем воспитания и образования; но и то и другое — вещи в высшей степени общественные; вне общества человек навсегда остался бы диким зверем, или святым, что почти одно и то же. Притом одинокий не может сознавать своей свободы. Быть свободным означает, что окружающие челове­ка признают его свободным, уважают его личность. Свобода, стало быть, не есть плод отчуждения, а взаимного признания, не замкнутости, а, наоборот, общения; свобода человека есть от­ражение его человечности, его человеческих прав в сознании всех свободных людей, его братьев».

Общественная жизнь людей будет поддерживаться не вер­ховной властью, а правовой силой договора.

«Совершенная человеческая личность может быть достиг­нута лишь в свободном обществе. Моя свобода, т. е. мое человеческое достоинство, состоит в том, чтобы не повиноваться никому и поступать в согласии лишь с моими убеждениями».

«Я сам человечен и свободен лишь постольку, поскольку при­знаю свободу и человечность всех окружающих меня людей. Только уважая их человеческое достоинство, я уважаю и свое собственное. Людоед, пожирающий пленника, считая его диким зверем, не человек, а зверь. Рабовладелец — не человек, а гос­подин». «Моя свобода связана со свободой других; чем боль­ше свободных людей меня окружает, чем глубже и шире их сво­бода, тем могущественнее, глубже и шире и моя свобода. С другой стороны, всякое порабощение людей ограничивает и мою свободу, или (что то же самое) их стадность есть отрицание моей человечности».

Свободное общество поддерживается не властью, а дого­вором.

2. Каково же будет устройство будущего общества?

«Единство — вот цель, к которой неодолимо стремится че­ловечество». Поэтому люди и будут объединяться беспредель­но. Но они «заменят прежнее устройство, основанное сверху вниз на началах насилия и власти, новой организаций, покоящейся ис­ключительно на интересах, нуждах и естественных влечениях людей». Таким образом, «организуется свободное объедине­ние отдельных личностей в общины, общин в области, областей в нации, наконец, наций сначала в Соединенные Штаты Европы, а потом всего мира».

Будет «признано безусловное право каждого народа, велико­го или малого, слабого или сильного, каждой области, каждой общины на полную независимость, лишь бы их внутреннее уст­ройство не угрожало независимости и свободе соседних земель».

«Должно быть забыто все, что называется историческим пра­вом государства; все споры относительно границ естественных, политических, стратегических и торговых должны считаться достоянием древней истории и решительно устраняться».

«Из того, что какая-нибудь область входит в состав данного государства, хотя бы в силу добровольного присоединения, вов­се не следует, что она связана с ним навсегда. Человеческая спра­ведливость, единственная, нами признаваемая, не может допус­тить вечных обязанностей, все права и обязанности покоятся на свободе. Право свободного образования и расторжения союзов есть первое, важнейшее из всех политических прав; право, без которого союз был бы всегда худо скрытой централизацией».

6.5. Собственность

I. По Бакунину, с переходом человечества из состояния ме­нее совершенного в состояние возможно более совершенное исчезнет не собственность вообще, но ее нынешняя форма — неограниченная частная собственность.

1. Частная собственность соответствует той же низшей сту­пени развития, что и государство.

Частная собственность есть в одно и то же время и след­ствие и основа государства.

«Эксплуатация и правительство»; первая позволяет управлять и составляет основание и цель всякого правительства; второе в свою очередь обеспечивает и узаконивает эксплуатацию». В каждом правительстве есть «два рода отношений: эксплуата­ция и управление. Если верно, что управлять значит жертвовать собою для блага управляемых, то второе отношение стоит в прямом противоречии с первым. Но поймем друг друга. По иде­алистической теории, богословской или метафизической, «бла­го масс» не может означать их земного счастья: что такое не­сколько десятилетий земной жизни в сравнении с вечностью? Итак, надо управлять массами, имея в виду не их грубое матери­альное блаженство, а их вечное спасение; лишения и материаль­ные страдания можно с воспитательной точки зрения считать даже желательными, ибо излишества и телесные наслаждения убивают бессмертную душу. Но тогда противоречие исчезает: эксплуатировать и управлять означает одно и то же, одно допол­няет другое и служит ему и средством и целью».

2. Свойства частной собственности на все предметы соот­ветствуют низшей ступени развития, к которой она относится.

«Привилегированным представителям умственного труда — которые, к слову сказать, при нынешней организации общества призваны быть его представителями не потому, что они разум­нее, а потому, что родились в привилегированном классе, — соб­ственность доставляет все блага, но также и всю испорченность нашей цивилизации, богатство, роскошь, мотовство, благосо­стояние, семейные радости, исключительное пользование поли­тической свободой с возможностью злоупотреблять трудом миллионов рабочих и управлять ими по своему усмотрению и в своих интересах. Что же остается представителям мускульного труда, этим бесчисленным миллионам пролетариев или мелких земельных собственников? Безысходная нищета, даже без семейных радостей, потому что семья для бедняка скоро стано­вится бременем, невежество, варварство, прозябание с утеши­тельным сознанием, что они служат пьедесталом для цивилиза­ции, свободы и испорченности меньшинства».

Чем свободнее и более развиты торговля и промышленность, тем сильнее безнравственность небольшого числа привилеги­рованных и тем глубже нищета, неудовольствие и справедливое возмущение трудящихся масс. Англия, Бельгия, Франция, Гер­мания представляют собой те именно Европейские государства, где торговля и промышленность пользуются самой широкой свободой и достигли высшей степени развития. И как раз в этих странах царит ужасный пауперизм и пропасть между капиталис­тами и землевладельцами, с одной стороны, и рабочими масса­ми, с другой, расширилась до пределов, неизвестных другим странам. В России, Скандинавских странах, Италии, Испании, где торговля и промышленность мало развиты, редко умирают с голоду, и то в особенных случаях. В Англии же голодная смерть — обыденное явление. И это не единичные случаи: так умирают тысячи, десятки, сотни тысяч.

3. Но скоро человечество пройдет низшую ступень разви­тая, с которой связана частная собственность. Как всегда суще­ствовало угнетение народов государством, так же всегда была и эксплуатация трудящихся рабов, крепостных, наемников господствующим меньшинством. «Но как угнетение, так и эксплуата­ция вовсе не присущи самой природе общества». «Силой вещей» неограниченная собственность должна исчезнуть. Все чувствуют близость этого момента, чувствуют, что переворот уже недалек.

II. На ближайшей ступени развития, к которой придет че­ловечество, собственность подвергнется преобразованию, по которому частная собственность на предметы, потребления еще будет существовать, но земля, орудия труда, как и весь остальной капитал, сделаются общественным достоянием.

Будущее общество будет коллективистическим.

Таким образом, каждому рабочему будет обеспечен полный продукт его труда.

1. Справедливость должна стать основой нового мира; «без нее нет свободы, ни общественной жизни, ни благоденствия, ни мира». «Справедливость, не юридическая, не богословская, не метафизическая, а простая человеческая справедливость», тре­бует, чтобы в будущем потребление каждого равнялось его про­изводительному труду.

Итак, необходимо найти средство, которое, делая эксплуата­цию чужого труда невозможной, позволит каждому пользоваться общественными богатствами, которые всегда создаются лишь трудом постольку, поскольку он сам непосредственно содей­ствовал их производству.

Средство это состоит в том, чтобы земля, орудия труда, как и всякий другой капитал, делаясь общественным достоянием, были отданы только трудящимся, т. е. их земледельческим и промышленным союзам.

«Я не коммунист, я — коллективист».

Коллективизм будущего общества вовсе не требует «уста­новления верховной власти; во имя свободы, которую мы счи­таем основой и творцом экономической и политической органи­зации, мы всегда будем восставать против всего, что будет хотя отдаленно напоминать коммунизм или государственный социа­лизм». «Я стремлюсь к устройству общества и коллективной или общественной собственности снизу вверх путем свободно­го объединения, а не сверху вниз, велением власти».

6.6. Осуществление

По Бакунину, преобразование, которое вскоре совершится в развитии человечества из животного состояния в человеческое, т. е. исчезновение государства, преобразование права и собствен­ности, равно как и наступление нового строя, будет вызвано со­циальной революций, которая вспыхнет стихийно, но которую должны ускорить и облегчить те, кто предвидит ход развития.

I. «Чтобы выйти из бедственного состояния, народ имеет три пути; из них два воображаемых и один действительный.

Два первых — это кабак и церковь, третий — социальная ре­волюция». «Оздоровление возможно лишь путем социальной ре­волюции», т. е. путем разрушения «всех учреждений неравен­ства и установления экономического и социального равенства».

Революция не совершается единичной волей.

«Революции не делаются ни отдельными личностями, ни тай­ными обществами. Они происходят сами собой, вызываются силой вещей, ходом событий и явлений. Они долго созревают в глубине смутного сознания народных масс, потом вспыхивают, вызванные наружу, по-видимому, ничтожными причинами».

Теперь революция неизбежна, все чувствуют ее приближе­ние еще в нынешнем столетии.

1. Под революцией мы понимаем взрыв того, что теперь зо­вется «дурными страстями», и разрушение того, что на том же языке называется «общественным порядком».

Революция обрушится не на лиц, а на учреждения и вещи. «Кровавые революции иногда необходимы по причине людской глупости; но они всегда зло, громадное зло и большое несчас­тие, не только с точки зрения жертв, но также ввиду чистоты и совершенства той цели, во имя которой они совершаются». «Не надо удивляться, если в первое мгновение восставший народ убьет многих своих притеснителей и эксплуататоров — это, мо­жет быть, неизбежное зло, такое же мимолетное, как опустоше­ния после грозы. Но это естественное явление не будет ни нрав­ственным, ни даже полезным.

Политические убийства никогда не убивали партий; они ока­зывались бессильными особенно против привилегированных классов; до такой степени верно, что сила — не столько в лю­дях, сколько в положении, которое создает людям привилеги­рованным организация вещей, т. е. государство и частная собственность. Итак, чтобы произвести коренную революцию, надо подкосить самый порядок вещей, разрушить собственность и государство, тогда не придется уничтожать людей и подвергать себя неминуемой реакции, которую всегда и повсюду вызывала резня людей. Но чтобы иметь право поступать человечно с людь­ми без риска для революции, надо быть безжалостным с веща­ми и порядками, разрушить все, и прежде всего собственность с ее неизбежным спутником — государством. Вот в чем тайна революции».

«Революция, вызываемая силой вещей, будет международ­ной, т. е. всемирной. Ввиду угрожающего союза всех привиле­гированных интересов и реакционных сил Европы, с теми гроз­ными средствами, которыми наделяет их мудрая организация, ввиду глубокой пропасти, зияющей теперь повсюду между бур­жуазией и рабочими, — ни одна революция не может рассчиты­вать на успех, если она не вспыхнет одновременно во всех стра­нах; а она не сможет перейти за пределы одной страны и стать всемирной, пока она в себе самой не носит элементов этой всеобщности, т. е. пока она не будет революцией социалисти­ческой, не разрушит государства и не создаст свободы при по­мощи равенства и справедливости, ибо ныне может объединить, воодушевить и поднять великую, единственную силу нашего века — трудящихся лишь полное освобождение труда и разру­шение всех учреждений, охраняющих наследственную собствен­ность и капитал». Ни политическая, ни национальная революция не победят до тех пор, пока политическая революция не претво­рится в социальную, а национальная революция в силу своего социалистического и противогосударственного характера не ста­нет всемирной.

2. «Революция, по нашему разумению, должна с первых же дней коренным образом разрушить государство и все государ­ственные учреждения. Естественными и необходимыми послед­ствиями этого разрушения будут: а) государственное банкрот­ство; b) прекращение государственного взыскания частных долгов, уплата которых будет предоставлена воле должника, c) прекращение уплаты податей и налогов, прямых и косвенных, d) распущенно войска, суда, чиновничества, полиции, духовен­ства; е) отмена коронного правосудия и так называемого юри­дического права. Ввиду этого — обесценение и сожжение всех завещаний, купчих крепостей, продажных и дарственных запи­сей, тяжебных дел — одним словом, всего ненужного юриди­ческого бумажного хлама. Повсюду и во всем на место права, созданного и охраняемого государством, станет революцион­ное деяние; f) конфискация (отобрание) всех производительных капиталов и орудий труда в пользу рабочих организаций, где и воцарится коллективное производство: g) отобрание всей госу­дарственной и церковной собственности, а также и благородных металлов у частных лиц в пользу союза рабочих артелей, обра­зующего общину. За отобранное имущество все потерпевшие получат от общины все безусловно необходимое: им предос­тавляется право личным трудом увеличить свое имущество».

За разрушением начнется созидательная работа. За основа­ние при организации Общины можно принять: h) федерацию по­стоянных баррикад и революционную Коммуну с участием в ней от каждой баррикады, улицы, участка выборных и облеченных полномочиями (mandat imperatif), ответственных и отзываемых (toujours revocables) членов.

Совет Коммуны может избрать из своей среды исполнитель­ные комитеты для различных отраслей революционного управ­ления; i) объявление восставшей и преобразованной в общину столице о том, что после разрушения властного государства она отказывается от своего права на управление либо давление на областную жизнь; k) воззвание ко всем областям, общинам и союзам о том, чтобы они последовали примеру столицы, ввели у себя революционную организацию, а затем послали в услов­ленное место своих представителей, ответственных и сменяе­мых, чтобы основать федерацию восставших союзов, общин и областей и создать революционную силу, способную победить реакцию. Далее, разослать не комиссаров с перевязью, а рево­люционных пропагандистов во все области и общины, особенно к крестьянам, которых можно склонить к революции не высши­ми началами и не указами диктатуры, а самым революционным фактом, т. е. полным прекращением во всех общинах официаль­ной государственной жизни.

Отмена национального государства в том смысле, что вся­кая чужая страна, область, община, союз и даже отдельная лич­ность, восставшие во имя тех же начал, могут быть приняты в союз независимо от их современных государственных границ, политического и национального строя, тогда как области, общи­ны, союзы, люди, ставшие на сторону реакции, будут из него ис­ключены.

Таким образом, благодаря объединению восставших стран Для взаимной защиты скоро над уничтоженными границами и на Развалинах государств засияет всемирная революция.

II. «Подготовить, устроить и ускорить» «революцию, которая должна быть повсюду делом народа», вот единственная задача тех, кто предвидит ход развития. Мы должны быть новым временам «в роде повивальной бабки», «помочь зарождению революции».

С этой целью мы должны «распространять в массах идеи, соответствующие массовым инстинктам».

«Что препятствует быстрейшему проникновению среди ра­бочей массы спасительных идей? Их невежество, политические и религиозные предрассудки, которыми господствующие клас­сы стараются до сих пор затемнить их чувство и природный ра­зум». «Наша цель состоит в том, чтобы разъяснить им то, чего они хотят, заронить в них мысли, соответствующие их инстинк­там. Раз только мысль рабочей массы поднимется до уровня их влечений, воля их и сила сделаются неодолимыми».

Далее, мы должны «организовать не армию революции — армией может быть только народ, — но нечто вроде революци­онного генерального штаба. Он должен состоять из преданных, энергичных, развитых людей, искренних друзей народа, а не че­столюбцев и хвастунов, людей, способных быть посредниками между революционной мыслью и народными инстинктами. Для этого не понадобится большого числа членов. Для междуна­родной организации всей Европы достаточно сотни революцио­неров, крепко и глубоко объединенных.

Двести, триста революционеров достаточны для организа­ции величайшей страны».

«Здесь-то открывается поле для деятельности тайных об­ществ». «Чтобы служить всеобщей революции, организовать и ускорить ее, Бакунин основал (в 1868 году) «Международный союз социалистической демократии». Союз этот имел двоякую цель:

a) Распространение в народных массах всех стран верных взглядов на политику, народное хозяйство и на разные философ­ские вопросы. Деятельная пропаганда посредством газет, бро­шюр, книг, а также путем организации общественных союзов.

b) Привлечение умных, энергичных, осторожных, честных, искренно преданных идее людей, для того чтобы покрыть всю Европу, а по возможности и Америку невидимой сетью способ­ных к самопожертвованию, могучих своим единодушием рево­люционеров».