Публикуем перевод статьи, написанной анархистами из Новой Зеландии (Аотеароа). Несмотря на некоторую непоследовательность (например, использование в позитивном ключе таким сомнительных понятий как "антигосударственная политика", "политическое действие" или "деколонизация"), текст представляет интерес как решительная критика ценностно-либеральных, милитаристских, национал-"освободительных" и реформистских настроений и действий  современных самозваных "анархистов" мейнстрима.

В последние несколько лет в анархистском сообществе, особенно в тех его уголках, которые ближе всего к академической среде, аппарату НПО и широким средовым системам «социальной справедливости» либерального левого крыла, наблюдается своеобразное течение. Оно звучит примерно так: «Мы живем не в революционные времена». Эта фраза всегда произносится с усталой покорностью, как будто говорящий стал слишком утонченным, слишком искушенным, слишком травмированным или слишком профессиональным, чтобы все еще верить в старые принципы.

Нам говорят, что анархисты не могут отвергнуть выборы, потому что это было бы «догматично» или «пуристски». Мы не можем сохранять принципиальный антимилитаризм перед лицом имперских альянсов и геополитических шахматных партий, потому что это было бы «наивно», «привилегированно» или просто «так мир не устроен». Мы не можем бросить вызов национализму, потому что, по-видимому, даже анархисты должны преклонить колени перед алтарем флагов, когда начинается «правильная» война. А в Аотеароа (Новая Зеландия) нам все чаще внушают, что анархисты должны просто подчиниться лейбористам, зеленым или Партии маорие, а все остальное равносильно пособничеству правым, поддержке фашизма или неспособности серьезно отнестись к «реальным последствиям».

Это поразительная идеологическая трансформация, превратившая значительную часть самопровозглашенных анархистов в приспешников либерализма, младших партнеров парламентского левого движения, а в некоторых случаях и в ярых защитников милитаризованной государственной власти. Этот крах — не просто политический дрейф; он представляет собой глубокий отказ от соблюдения самых основных принципов анархизма. Это капитуляция, замаскированная под реализм, капитуляция, скрываемая под нюансы, и страх быть политически немодным, выдаваемый за зрелость.

Но по своей сути эти рассуждения выражают нечто простое и разрушительное — убеждение в том, что анархизм не способен действовать как революционная сила сам по себе и поэтому должен передать свою деятельность либеральным институтам.

Невозможно понять нынешний крах анархистской независимости, не понимая культурную средовую систему, в которой сейчас живут многие левые. В Аотеароа, как и во всем западном мире, политическая энергия систематически перенаправляется в НПО, консалтинговые компании, на академические кафедры и в финансируемые государством «прогрессивные» институты, которые комфортно функционируют в рамках капиталистической инфраструктуры. Эти пространства говорят на языке радикализма, но действуют в соответствии с мотивами бюрократии.

Многие молодые анархисты больше не радикализируются через борьбу, захваты, организацию на рабочих местах, антимилитаристское сопротивление, жилищные конфликты или действия против полиции. Вместо этого их социализируют в профессиональной сфере, где главной целью является получение контрактов, поддержание социального капитала и избегание политического риска. Результат предсказуем: анархизм становится всего лишь эстетическим брендом, а не приверженностью революционному действию.

Внутри этих институциональных пространств отказ от участия в выборах воспринимается как ребячество. Критика левых партий преподносится как саботаж «прогресса». Поддержание антимилитаристских принципов представляется как опасный идеализм. Отказ от объединения в электоральный блок «Лейбористская партия — Зеленые — Партия маори» рассматривается как предательство «сообщества».

Но это не моральные суждения, а профессиональные. Анархисты, работающие в НПО и академических кругах, быстро усваивают, что их материальное выживание зависит от следования консенсусу «мягких левых». Критика выборов ставит под угрозу контракты. Антимилитаризм угрожает репутационной безопасности. Антигосударственная политика осложняет отношения со спонсорами.

Так формируется новая норма: анархистам следует избегать быть чересчур анархистами. Радикальная риторика разрешена, даже поощряется, если она в конечном итоге укрепляет парламентские левые силы. Все, что угрожает монополии государства на легитимность, становится недопустимым.

В результате получается анархизм, который любит говорить о «взаимопомощи», но забывает, что взаимопомощь — это не социальная услуга, а оружие против претензий государства на необходимость. Анархизм, который осуждает расизм и колониализм, но направляет все сопротивление в институты, ориентированные на государство. Анархизм, который отстаивает деколонизацию, но избегает любых вызовов парламентской власти в Аотеароа. Анархизм, который поддерживает борьбу за рубежом только тогда, когда она соответствует западным стратегическим нарративам.

По сути, это анархизм, утративший свою смелость — и затем рационализировавший эту утрату как интеллектуальную искушенность.

Ключевым симптомом этого краха является смещение в сторону логики выборов. Это проявляется в нескольких формах.

Иногда это говорится прямо: «Мы должны голосовать за лейбористов/зеленых/Партию маори, чтобы не допустить правых к власти». Иногда это облекается в риторику социальной справедливости: «Маргинализированные сообщества страдают, когда побеждают правые, поэтому анархисты обязаны голосовать». Иногда это облекается в стратегический фатализм: «Голосование нас не спасет, но поможет выиграть время».

Но в основе всего этого лежит одно и то же ключевое предположение: государство должно оставаться основным инструментом социальных изменений, и анархисты должны скорректировать свою политику в соответствии с этой реальностью.

Удивительно, как быстро анархисты забывают, что современное государство, либеральное или консервативное, структурно неспособно искоренить эксплуатацию, иерархии и принудительные механизмы, которые его определяют. Даже когда левые правительства пытаются проводить реформы, они делают это, укрепляя механизмы, которые анархисты стремятся демонтировать: полицию, тюрьмы, армии, границы, бюрократию социального обеспечения, технологии слежки, системы извлечения налогов.

В Аотеароа (Новая Зеландия) Лейбористская партия служит классическим примером этого. Каждый раз, когда она возвращается к власти, анархистская среда раскалывается. Те, кто ближе всего к инфраструктуре НПО, начинают добиваться стратегической поддержки. Риторика «снижения вреда» используется как оружие для подавления критики со стороны тех, кто справедливо настаивает на том, что Лейбористская партия доказала свою надежность как слуга капитала, имперских альянсов и приручающего менеджерства.

Эта динамика усилилась в эпоху Ардерн [лейбористская премьер-министр Новой Зеландии в 2017 — 2023]. Многие анархисты, которые когда-то высмеивали парламентариев, оказались вынуждены ограничиваться робкой критикой или полным молчанием, потому что социальная атмосфера либерального обожания сделала подлинное инакомыслие культурным табу. В активистских кругах к стилю Ардерн относились как к «достаточно хорошему», а анархистов, не согласных с ней, клеймили как смутьянов, женоненавистников или нереалистичных пуристов.

Движение, считающее себя революционным, никогда не должно быть настолько хрупким. Однако крах был широкомасштабным и показательным: многие анархисты были больше привержены социальной принадлежности к либеральному культурному классу, чем самому анархизму.

Как только происходит этот культурный сдвиг, вступает в силу фатальная логика: анархисты не должны отвергать выборы потому что от них зависят их союзники, а зачастую их наниматели.

Так революционная традиция превращается в лоббистскую группу.

Наиболее тревожным проявлением этого дрейфа стал отказ от анархистского антимилитаризма. Веками анархисты настаивали на том, что война — это не аномалия, а предсказуемый результат капиталистической государственной системы. Милитаризм — это чистейшее выражение иерархической власти, расхищения ресурсов, национализма и повиновения. Это машина, которая пожирает молодежь трудящегося класса, чтобы защитить интересы конкурирующих правящих классов.

Однако в последние годы многие самопровозглашенные анархисты переняли военную логику, неотличимую от западного либерализма. Они поддерживают НАТО, когда это им выгодно. Они одобрительно говорят об отправке оружия на «прокси»-конфликты. Они усиливают риторику «обороны», «безопасности» и «стратегической необходимости». Они стыдят антимилитаристов за то, что те «не поддерживают правильную сторону».

Это самая опасная капитуляция из всех.

Как только анархисты признают легитимность войны, они отказываются от последнего значимого отличия от левых государственников. В результате получается анархизм, который послушно следует эмоциональным ритмам западных медиа-циклов, возмущаясь, когда ему указывают, поддерживая, когда ему указывают, и молча, когда ему указывают, вместо того, чтобы сохранять свой собственный антимилитаристский компас.

Часть этого краха идеологическая. Часть материальная. Но значительная часть — психологическая.

Сегодня многие анархисты боятся показаться «безответственными». Более широкая леволиберальная культура рассматривает политику через призму соблюдения норм, безопасности и минимизации вреда. Всё, что бросает вызов институциональным рамкам, воспринимается как безрассудство. Всё, что нарушает политическую нормальность, считается опасным. Всё, что подрывает парламентских левых, косвенно «помогает правым».

Это создает парализующую моральную среду, где худшим грехом, который может совершить анархист, является недостаточная поддержка существующего положения вещей. Страх быть обвиненным в победе правых становится настолько всепоглощающим, что многие перестают представлять себе политику за пределами узкого горизонта выборов. Страх быть обвиненным в «безразличии» к маргинализированным сообществам становится оружием, используемым для подавления радикальной политики.

В такой атмосфере анархизм становится идентичностью, а не практикой – способом чувствовать себя радикальным, ведя себя при этом безопасно.

Эта политика, основанная на боязни, порождает анархиста, который:

- в частном порядке соглашается с тем, что государство не может никого освободить, но боится заявить об этом публично;

- в частном порядке понимает, что выборы ничего принципиально не меняют, но всё равно голосует и оказывает давление на других, чтобы те тоже голосовали;

- в частном порядке выступает против войны, но разделяет либеральные взгляды, чтобы не показаться бесчувственным;

- в частном порядке хочет напрямую противостоять капитализму, но довольствуется символическими действиями внутри системы.

Результат трагичен: анархисты радикальны всюду, но только не там, где это действительно важно.

Ситуация в Аотеароа усугубляет этот коллапс, поскольку либеральная левая построена на моральных принципах, связанных с бикультурализмом, дискурсом о Договоре Вайтанги и работой НПО в области «социальной справедливости». Это важные сферы борьбы, но государство научилось использовать их в качестве оружия для поддержания легитимности.

Это создает политический ландшафт, в котором анархисты вынуждены рассматривать парламентских деятелей, особенно лейбористов, «зеленых» и Партию маори, как центральные инструменты «прогресса», даже несмотря на то, что их послужной список тесно связан с колониальной администрацией, полицией, рыночным капитализмом и милитаризованной внешней политикой.

Либеральное государство в Аотеароа (Новая Зеландия) научилось искусно демонстрировать моральную добродетель, одновременно усиливая структурное насилие. Оно использует маорийских купу (традиционные общинные организации) в своем ребрендинге, одновременно расширяя тюрьмы. Оно финансирует «общественных поставщиков услуг», одновременно подавляя уровень жизни рабочего класса. Оно нанимает консультантов из числа «иви» («коренных»), одновременно продвигая милитаризованное наблюдение в Тихом океане. Оно предлагает символическое признание, избегая при этом материальной деколонизации.

Однако многие анархисты, погруженные в среду НПО и семинары, посвященные теме Договора, испытывают трудности с критикой этой динамики, опасаясь обвинения в культурном невежестве или реакционной политике. Результатом является молчание, осторожность или оправдание — поведение, совершенно несовместимое с анархистскими обязательствами противостоять государственной власти, любой государственной власти, независимо от риторики, в которую она облекается.

И таким образом, аргумент возвращается: анархисты должны поддерживать левые партии; анархисты не должны отвергать участие в выборах; анархисты не должны выступать против националистических или милитаризированных структур, когда они преподносятся как защита суверенитета коренных народов или маргинализированных сообществ. Подобные рассуждения смешивают государство с народом — ошибка, от которой анархисты предостерегали на протяжении 150 лет.

Утверждение о том, что анархисты «не могут» отвергнуть участие в выборах или «не могут» противостоять левым партиям, в конечном счете, является утверждением о невозможности политического воображения. Оно предполагает, что государство — единственная доступная территория, что ничего значимого нельзя сделать за его пределами, и что анархисты должны присоединиться к управленческим левым, потому что альтернатива — это незначительность.

Но это верно только в том случае, если мы примем посылки либерального фатализма. Вся анархистская традиция существует потому, что предыдущие поколения отвергли эти посылки. Эмма Гольдман не смотрела на начало XX века и не решала, что анархисты должны поддерживать прогрессивных мэров. Кропоткин не приходил к выводу, что рабочий класс должен голосовать за либеральных реформаторов. Радикалы маори в 1970-х годах не решали, что освобождение должно осуществляться через парламент. Испанская CNT не считала, что освобождение требует союзов с буржуазными партиями, пока захват либералами изнутри не ослабил её с катастрофическими последствиями.

Анархизм всегда настаивал на том, что политика выходит далеко за рамки избирательных циклов. Кризисы нашего времени — изменение климата, обвал жилищного сектора, милитаризированные имперские альянсы, разрушение социальной инфраструктуры — доказывают, что анархистская организация не просто жизнеспособна, но и необходима. Государство — не единственное место для политических действий. Оно даже не самое эффективное. Это просто единственное место, которое могут себе представить либералы.

Если анархизм хочет освободиться от либерального влияния, он должен подтвердить некоторые основные, бескомпромиссные истины.

Анархисты должны отвергнуть участие в выборах не потому, что выборы морально нечисты, а потому, что участие в выборах активно подрывает развитие автономной силы трудящегося класса. Каждый час, потраченный на предвыборную агитацию, — это час, не потраченный на организацию. Каждый спор о стратегическом голосовании — это отвлечение от реальной работы по созданию альтернатив. Каждая секунда, потраченная на защиту левых партий, — это секунда, потраченная на нормализацию идеи о том, что освобождение исходит сверху вниз от парламента, а не снизу вверх от борьбы.

Анархисты должны противостоять любому милитаризму, не избирательно, не только тогда, когда это соответствует интересам Запада, не только тогда, когда его одобряют либералы, потому что каждая война укрепляет государство, усиливает национализм и расширяет репрессивный аппарат, который в конечном итоге будет использован против нас.

Анархисты должны отвергнуть представление о том, что левые партии представляют «сообщество». Лейбористская партия не представляет трудящихся. «Зелёные» не представляют экологическое сопротивление. Партия Маори не представляет деколонизацию. Партии представляют самих себя — своё руководство, своих спонсоров, свои институциональные стимулы, свою карьеру.

Анархисты должны отказаться от политики либерализма, основанной на чувстве вины, — от идеи, что мы несем ответственность за победы правых, если отказываемся сотрудничать с парламентскими левыми. Эта логика — эмоциональный шантаж, используемый для подавления инакомыслия.

Самое главное, анархисты должны вновь обрести уверенность в том, что мы можем действовать, можем организовываться и можем создавать политическую силу вне государства. Мы должны перестать верить в невозможность автономии. Будущее принадлежит не избирателям, а тем, кто рискует создавать что-то за пределами удушающих рамок капиталистического управления.

Либеральный дискурс, поражающий современный анархизм, в конечном итоге сводится к одной жалкой фразе: «Анархизм ничего не может сделать, поэтому анархисты должны помогать либералам». Это пораженческое кредо, маскирующееся под прагматизм.

Это лепет движения, утратившего веру в себя. Это идеология анархизма, забывшего свою собственную историю, свои собственные победы, свою способность пугать власть имущих.

Когда анархисты утверждают, что не могут отвергнуть участие в выборах, они отказываются от принципа, согласно которому освобождение произрастает снизу. Когда анархисты утверждают, что не могут противостоять левым партиям, они уступают свою независимость тем самым институтам, которые призваны нейтрализовать социальные движения. Когда анархисты утверждают, что не могут поддерживать антимилитаризм, они принимают имперскую логику. Когда анархисты утверждают, что не могут действовать без разрешения государства, они перестают быть анархистами вовсе.

Мы стоим на пороге момента, когда капитализм рассыпается, климатическая обстановка все хуже, глобальный милитаризм набирает обороты, а старые политические категории терпят крах. Сейчас не время отступать к измученному прагматизму либеральных левых. Сейчас время вернуть себе смелость и ясность анархизма: веру в то, что трудящийся класс может организоваться сам, что сообщества могут управлять собой, что солидарность может заменить принуждение, и что государства, все государства, являются препятствием для свободы, а не её инструментом.

Мы обязаны предложить миру что-то получше, нежели стать вспомогательным крылом либерализма .

Опубликовано: https://thepolarblast.wordpress.com/2025/11/22/the-liberal-capture-of-anarchism/